Прошло еще несколько дней, и Инман решил самостоятельно сходить в город, хотя рана на шее все еще сильно болела, и казалось, что сквозь нее к подушечкам пальцев на ногах протянут тонкий красный шнур, за который он сам непроизвольно дергает на каждом шагу. Впрочем, ноги у него явно окрепли, и это его встревожило. Ведь как только его вновь сочтут годным для военной службы, он будет незамедлительно отправлен на корабле обратно в Виргинию. Тем не менее он пока что радовался тому, что его праздная жизнь продлилась так долго и, возможно, еще продлится, если он сумеет проявить необходимую осторожность и постарается не выглядеть излишне бодрым во время врачебных осмотров.

Деньги у него были: присылали из дома, да и за ранение он сколько-то получил, так что сейчас мог беззаботно бродить по улицам, время от времени делая покупки в местных магазинчиках из красного кирпича и с одинаковыми белыми наличниками. У одного портного он нашел отличный черный сюртук из плотной шерстяной ткани, пришедшийся ему как раз впору; потом, правда, выяснилось, что тот человек, по мерке которого этот сюртук был скроен, успел умереть, пока сюртук шили, так что портной согласился продать его со скидкой. Инман сразу же надел сюртук и дальше пошел уже в нем. В торговых рядах он приобрел также пару темно-синих штанов из грубоватой плотной материи, кремовую шерстяную рубашку, две пары носков, складной карманный нож и большой тесак в ножнах, котелок, кружку, а также забрал все имевшиеся в наличии пули и дробь для своего револьвера. Все это ему запаковали в коричневую крафт-бумагу, и он понес сверток, продев палец под двойную бечевку. У шляпника ему удалось купить черную шляпу с широкими опущенными полями и серой лентой, и он, едва выйдя на улицу, тут же снял свою старую засаленную шляпу и зашвырнул ее как можно дальше, заметив, что она приземлилась в чьем-то огороде между грядками фасоли. Ну, ничего, подумал он, ее еще вполне можно использовать как головной убор для огородного пугала. Надев новую шляпу, Инман направился к сапожнику, где для него нашлась пара хороших крепких сапог, пришедшихся ему почти впору. Свои старые сапоги, покосившиеся, потрескавшиеся, с истершейся подметкой, он так и оставил в сапожной лавке на полу. У торговца канцелярскими принадлежностями он купил ручку с золотым пером, бутылку чернил и несколько листов хорошей писчей бумаги. Когда почти все покупки оказались сделаны, выяснилось, что ему удалось успешно истратить довольно-таки толстую пачку совершенно бессмысленных бумажных денег, которой, наверное, вполне хватило бы, чтобы разжечь костер даже из самого сырого дерева.

Инман устал и решил передохнуть в гостинице неподалеку от здания местного капитолия с куполообразной крышей. Он сел за столик под деревом и выпил чашку некоего напитка, который хозяин гордо именовал «первосортным кофе», якобы доставленным несмотря на блокаду, хотя, судя по оставшейся на дне гуще, это была смесь цикория и пережаренной кукурузной крупы с крошечной добавкой оставшейся в закромах кофейной пыли. Металлический столик, за которым сидел Инман, проржавел по всему краю столешницы, так что образовался довольно колючий оранжевый круг, и приходилось быть осторожным, чтобы не зацепиться о ржавый край рукавом нового сюртука, когда ставишь чашку на блюдце. Инман держался, пожалуй, излишне скованно – спина прямая, пальцы рук сжаты в кулаки и покоятся на напряженных ляжках. Человеку, стоявшему, например, посреди улицы и случайно оглянувшемуся назад, в сторону столиков, расставленных в тени большого дуба, Инман мог показаться чересчур суровым и, вероятно, чувствующим себя неловко в теплом черном сюртуке и белых бинтах на шее, похожих на туго завязанный галстук. Его можно было также по ошибке принять за человека, пребывающего во власти фотографа и слегка потерявшего ориентацию из-за чрезмерно затянувшейся экспозиции дагерротипа; вполне возможно, пожалуй, он испытал даже легкое головокружение, сознавая, что, пока часы отстукивают секунды, на пластинке с негативом медленно проявляется твое изображение и навсегда запечатлевается некая частица твоей души.

Инман думал о слепом. Утром он купил у него «Стэндард», что, собственно, с некоторых пор делал каждое утро. Теперь он жалел слепого, узнав об истинном происхождении его слепоты, и начал понимать, что вряд ли можно кого-то ненавидеть только потому, что у него есть то, чего ты лишен от рождения. Но какова плата за полное отсутствие у тебя врагов? Кому можно нанести удар в порядке возмездия за свои несчастья? Разве что себе самому.

Инман допил кофе, оставив на дне слой гущи, и взял в руки газету, надеясь, что там найдется хоть что-то способное его развлечь, направить мысли в другую сторону. Он попытался прочесть сообщение о том, как плохи дела под Питерсбергом, но не смог как следует сосредоточиться. К тому же ему и самому было известно практически все, что можно сказать на эту тему. Добравшись до третьей страницы, он обнаружил обращение правительства штата к дезертирам, а также к тем, кто скрывается от несения военной службы, к их семьям и ко всем тем, кто их укрывает. В обращении говорилось, что на дезертиров и их пособников будет объявлена охота. Их имена будут занесены в особый список, и отряды местной обороны будут начеку, днем и ночью патрулируя территорию. Затем Инман прочитал историю, запрятанную внизу страницы в центральной части газеты, в ней рассказывалось, что где-то на приграничной территории штата, в западных горах, Томас[5] и его отряды индейцев‐чероки несколько раз вступали в стычки с федералами. Их обвиняют в том, что они снимали скальпы. Автор статьи высказался в том плане, что, даже если подобная практика и считается варварской, она все же служит жестким предупреждением всем, желающим вторгнуться на чужую территорию, что за подобные попытки придется дорого заплатить.

Инман отложил газету и задумался, представив себе, как индейцы чероки скальпируют федералов. В этом была даже определенная ирония – бледнолицые фабричные рабочие с такой уверенностью заявились туда с твердым намерением прикарманить и эти земли, однако вскоре сами сложили головы в тамошних лесах, точнее, лишились волос на макушке, причем вместе с кожей. Инман знал, что многие молодые чероки сражаются под командованием Томаса. Интересно, подумал он, а нет ли среди них Свимера?[6] В то лето, когда они со Свимером познакомились, им обоим было по шестнадцать лет. Инману тогда выпало весьма приятное задание – отвести стадо телок на горное пастбище на вершине довольно высокой горы Балзам-Маунтин, где еще сохранились остатки сочной травы. Он нагрузил вьючную лошадь всем необходимым: кухонной посудой, половиной говяжьей туши, мукой крупного помола, рыболовными принадлежностями, дробовиком, стегаными одеялами и большим квадратным куском вощеной парусины для палатки. Он рассчитывал все это время прожить в полном одиночестве и проверить собственные силы, в которых, впрочем, не сомневался. Но когда он добрался до знакомого луга на вершине горы, там, как оказалось, уже разбит лагерь и идет веселое пиршество, явно далеко не первое. Дюжина молодых людей из Каталучи прибыла туда почти неделю назад и попросту предавалась лени в прохладе высокогорья, наслаждаясь полной свободой и удаленностью от родного очага. Местечко и впрямь было отличное. Ребята расчистили заросли к востоку и западу от лагеря, и оттуда открывался чудесный вид, а рядом было отличное пастбище для скота и ручьи, богатые форелью. Инман с удовольствием присоединился к их компании, и в течение нескольких дней они устраивали настоящие пиршества, готовя огромное количество еды – жареный кукурузный хлеб, жареную форель, рагу из подстреленной дичи – на жарко пылавшем костре, который жгли днем и ночью. Кушанья они запивали разнообразными вариантами кукурузной водки и яблочного бренди, а также густым медовым напитком, и в итоге многие валялись пьяными от зари до зари.