Ночевала она тогда у Свонгеров и долго лежала без сна, но с сухими глазами, думая о том, что лучше бы ей было уйти раньше Монро, хоть и понимала где-то в глубине души, что у природы свои предпочтения насчет очередности: сперва положено умирать родителям, а потом уж детям. Однако понимание этого жесткого распорядка не приносило облегчения, ибо следование ему означало, что и «счастливчики» все равно чувствуют себя осиротевшими.

Через два дня Ада похоронила Монро на вершине холма над Литтл-Ист-Форк, притоком Пиджин-Ривер. Утро было солнечное, яркое, и со стороны Холодной горы веял несильный ветерок, однако казалось, что весь мир пробирает дрожь от этого ветра. Как ни странно, влажность в тот день была минимальной, и все краски и очертания предметов казались неестественно четкими и какими-то хрупкими. Сорок человек, одетых в черное, почти до отказа заполнили маленькую часовню. До начала проповеди гроб со снятой крышкой покоился перед кафедрой проповедника на козлах для пилки дров. После смерти лицо Монро словно провалилось внутрь под воздействием силы тяжести и общей вялости кожи, особенно щеки и глаза, а нос, казалось, стал длиннее, чем при жизни, и заострился. Одно веко у него так и осталось слегка приподнятым, и в щелочке виднелся белок глаза.

Ада, прикрывая рот ладонью, наклонилась к человеку, сидевшему от нее через проход, и что-то тихо ему сказала. Он встал, позвенел мелочью в карманах, извлек оттуда два медяка, затем подошел к Монро и накрыл ему глаза этими медяками, чтобы не была видна та щель, через которую Монро как бы подглядывал за всеми со странным, каким-то пиратским, выражением лица.

Поминальная служба носила импровизированный характер, поскольку другого священника, исповедавшего их веру, в пределах доступности не имелось, а те, что имелись, представляли различные баптистские конгрегации и сразу отклонили просьбу об участии в проводах Монро – это было их своеобразной местью за то, что Монро не верил в такого Бога, терпимость и милосердие которого строго ограничены. На самом деле, согласно проповедям Монро, Бог отнюдь не являлся ни одним из нас, ни властелином, который в силу своего темперамента был способен с легкостью разгневаться на людей, да так, что кровь людская забила бы фонтаном, пятная Его белые одежды; Он был просто выше простых смертных и взирал как на лучших, так и на худших представителей человечества устало, с жалостью и умилением.

Так что на похоронах пришлось обойтись теми скупыми словами, которые все же сумели произнести сами прихожане. Один за другим они, шаркая ногами, поднимались на кафедру и стояли, уткнувшись подбородком в грудь, чтобы не смотреть открыто на других членов конгрегации, особенно на Аду, сидевшую на передней скамье с женской стороны. Ее траурное платье, выкрашенное в черный цвет всего лишь накануне, имело слегка зеленоватый оттенок, точно перья на голове у селезня, и еще пахло краской. Лицо Ады, скованное холодным горем, было бело, как обнажившееся сухожилие.

Люди, смущаясь, не слишком складно говорили о Монро, о его «великих знаниях» и прочих его замечательных качествах. Сказали и о том, что, когда он перебрался сюда из Чарльстона, над здешней общиной «словно вспыхнул яркий свет». А еще люди вспоминали бесчисленные добрые деяния Монро и его мудрые советы, которые он щедро раздавал. Одним из выступавших был Эско Свонгер, который оказался чуть более красноречив, чем прочие, но нервничал ничуть не меньше. Он первым вспомнил об Аде и сказал о том, какая ее постигла ужасная утрата и как им всем будет ее не хватать, когда она вернется домой, в Чарльстон.

А потом они стояли у могилы, глядя, как гроб на веревках опускают в яму шестеро мужчин из их конгрегации – те же, что и донесли гроб сюда от часовни. Когда гроб был благополучно опущен, один из этих шестерых прочел последнюю молитву и сказал несколько слов, особо отметив и «ревностное служение» Монро церкви и общине, и «удручающую внезапность» его смерти, когда он «словно пошатнувшись, рухнул в вечный смертный сон». Этот человек, похоже, видел в смерти проповедника некое послание всем, кто слишком легко относится к переменчивому характеру жизни, некий урок, который Господу вздумалось преподать людям.

Они еще долго стояли и смотрели, как засыпают могилу, и в какой-то момент Ада не выдержала и отвернулась, глядя вдаль, на излучину реки, и собираясь с силами, чтобы все-таки выстоять до конца. Наконец могильный холм был насыпан и утрамбован, все стали дружно расходиться, и Салли Свонгер, подойдя к Аде, крепко взяла ее за локоть и повела с холма вниз.

– Ты бы пожила у нас, пока не уладишь все дела и не сможешь вернуться в Чарльстон, – предложила Салли.

Ада остановилась, посмотрела на нее и сказала:

– А я и не собираюсь возвращаться в Чарльстон.

– О Господи! А что же ты собираешься делать? – Миссис Свонгер явно была поражена.

– Жить в Блэк Коув, – сказала Ада. – По крайней мере, какое-то время.

Миссис Свонгер так и уставилась на нее. Потом, словно одернув себя, спросила:

– И как же ты намерена со всем справляться?

– Я еще толком не знаю, – сказала Ада.

– Ну, сегодня-то я точно тебя никуда не отпущу. Нечего тебе ночевать одной в этом огромном темном доме. Пообедаешь с нами, а потом и решишь. Можешь оставаться у нас, сколько будет нужно. Пока не почувствуешь, что готова уйти.

– Буду вам очень признательна, – поблагодарила Ада.

Она прожила у Свонгеров три дня, а потом вернулась в свой пустой дом, чувствуя себя очень одинокой и безмерно страшась будущего. Страх этот через три месяца почти прошел, но Ада поняла, что отсутствие страха покоя все-таки не приносит, и ее новая жизнь представлялась ей жалким существованием одинокой старухи, остро чувствующей и свое одиночество, и все уменьшающиеся силы и возможности.

От могильного холма Ада снова спустилась на дорогу, а потом решила еще немного пройти вверх по течению реки и, срезав путь, вернуться в Блэк Коув. Во‐первых, так было гораздо короче, а во‐вторых, дорога проходила мимо почтового отделения и дома Свонгеров, где, как она надеялась, ее, возможно, даже и обедом накормят.

На дороге ей навстречу попалась какая-то старуха, гнавшая перед собой рыжую свинью и парочку индюков, слегка постегивая их ивовым прутом, когда они пытались сойти с дороги в сторону. Потом Аду нагнал какой-то понурый мужчина и быстро прошел вперед, неся перед собой на лопате горку дымящихся раскаленных углей. Проходя мимо нее, мужчина на ходу с усмешкой бросил через плечо, что вот, дескать, допустил оплошность – позволил огню в очаге погаснуть, так что пришлось пойти и занять огонька. Еще через какое-то время Ада сама нагнала какого-то странного человека крупного телосложения с тяжелым джутовым мешком, висевшим на каштановой ветке. За этим человеком с высокого дерева внимательно следили три вороны; птицы не говорили ни слова в осуждение, просто смотрели вниз. А мужчина и впрямь вел себя очень странно: время от времени он лупил по своей набитой суме отломанной ручкой мотыги так, что только пыль клубами летела. Да еще и что-то приговаривал, проклиная свою сумку так, словно она была главным препятствием в его жизни и не давала ему жить легко и просто. Ада, еще не подойдя к нему, услышала и эти глухие удары, и тяжелое дыхание мужчины, и бранные слова, и скрип его сапог, когда он старался покрепче упереться в землю, чтобы нанести удар посильнее. Проходя мимо, она лишь внимательно на него посмотрела, но потом остановилась, вернулась и спросила, что это он делает. «Бобы лущу», – ответил он и ясно дал ей понять, что, с его точки зрения, каждый маленький боб в мешке – это его враг, которого он непременно должен ненавидеть. Он с ненавистью распахивал поле, с ненавистью сажал проросшие бобы, с ненавистью смотрел, как образуются побеги, как наливаются стручки, а потом с ненавистью срывал эти стручки, проклиная каждый, и швырял их в ивовую корзину, словно ненависть и злоба навсегда прилипли к его рукам. Битье палкой было единственной частью этого длительного процесса, которая была ему по душе. Это нравилось ему даже больше, чем поедание бобов.