— Оля, Оленька… Пожалуйста, верни меня…
И вот уже почувствовал прикосновение её руки, и нежнейший поцелуй ласковым, солнечным теплом по его лбу разлился…
Но нет — не хотел его ещё выпускать Мёртвый мир! Вот разразился вопль — столь ужасающе громогласный, что, только многовёрстная пасть и могла его издать: "НЕ-Е-ЕТ!!! ТЫ ВСЁ РАВНО ВЕРНЁШЬСЯ!!! ТЫ ВСЁ РАВНО БУДЕШЬ МОЙ!!!" — и, последнее, что он видел — распахнувшуюся, сыплющую целыми тучами ледяных стрел пасть Снежной колдуньи; «Величайший» поглотил его таки в свою плоть, он почувствовал, что растворяется, растекается — мириады незнакомых воспоминаний и горестных чувств захлестнули его…
— ОЛЯ! ОЛЯ!! ОЛЯ!!!
* * *
О как резка была эта перемена!
Алеша вскочил, поглядел вдаль, на синеющий вдали, на холме Дубград, на небо чистое, на снежок белый, на ели зеленые и стал вдыхать в грудь свежий, морозный воздух. Как глубоко он вдыхал — грудь вздымалась и опадала, и даже что-то трещало внутри, там, где было его сердце.
А вот и лицо Оли, такое, такое… Алеша захлебнулся от счастья того, что он может еще созерцать и чувствовать все это… Она стояла перед ним: бледная, светлая, сияющая тихим нежным светом — шептала:
— Алёшенька, ты извини — я отвлеклась, я платочек дошивала. — молвила она. — …Как взглянула, так и поняла, по лицу твоему недвижимому, что там какая-то новая боль…
— Платок! Ты сшила?..
— Да… Вот…
И Оля протянула Алёше небольшой, умещающийся на его ладони платочек. Оля совершила чудо: платок был чёрный, но из него, проступали тончайшие серебристые крапинки — звёзды; пышная россыпь Млечного пути протягивалась из края в края, и каждая из составляющих его крапинок, не сливалось с иными, но было отгорожено просторами бесконечного пространства. Так же, в верхней части сияла Луна — и каким-то чудесным волшебством Оле удалось отобразить окружающее её ровное, но в тоже время и трепетное серебристое сияние, которое не оттеняло попавших в него звёзд, но только обнимало, целовало, большими силами полнило, в самом же лунном лике чувствовалась жизнь; огромные очи были наполнены вековой печалью …
— Оля, как ты это сшила?
— А я у ели иголку взяла. Нитки же — из своего платка, да и из платья немного. А вот видишь… — она провела пальчиком по краю платка — здесь я и свои волосы приплела.
Приглядевшись, Алёша увидел, что по самому краю платка действительно сияла толи златистая, толи русо-солнечная каёмка: создавалось впечатление, что это звёздное небо открылось из оконца некоего райского сада.
Алёша прижал платок к губам, закрыл глаза и погрузился в Мёртвый мир. Это было совсем не сложно, несмотря на то, что он только совсем недавно пробудился. Ведь душа его была так истомлена… Так соскучилась по Миру Бесконечному, по Миру Снов своих!..
* * *
Как и ожидал Алёша, он оказался погружённым в плоть «Высочайшего»; тут же слизь нахлынула, стала растворять его; но он уже отнял от губ своих драгоценный платочек, и вытянул его, и закричал, хоть и не слышал своего голоса:
— Вот, смотрите — это то, к чему все вы так стремились! Вот они — небеса!.. Вот та тихая мудрость…
Но он не успел договорить, потому что какое-то невообразимое множество рук вцепились в него, да и вырвали этот платочек. Тут сотряс «Величайшего» оглушительный, гневный вопль, и волна эта подхватила Алёшу да и вынесла прочь, так что он закружился, полетел в воздухе. Несмотря на стремительное круженье, он смог разглядеть, что из плоти «Величайшего» вырвалась и, с ужасом завывая, устремилась Снежная колдунья — или, скорее, некоторая часть её, которая всё время замедляла возрождение; вместе с собой колдунья унесла мириады исписанных листов и причудливые, в агонии передёргивающиеся механизмы. Из глубин «Величайшего» нахлынуло сильное, звёздное сияние — Колдунья взвыла, волчком завертелась и метнулась к пробоине в потолке — протиснулась в неё, исчезла на фоне клубящегося там марева.
Меж тем, все бессчётные фигуры, которые до этого ступали к «Величайшему» вдруг разом остановились, и тоже засеребрились, вскинули вверх руки, и вдруг стали невесомыми, духами, которые полнили воздух, которые сгущались — слышался шёпот бессчётного множества мыслей, мириады видений проплывали, закручивались всё плотнее. Тогда Алёша понял, что здесь должно произойти и закричал, что было сил:
— Нет — нет! Я не хочу с вами сливаться! У меня своя жизнь, и она ещё незакончена! Выпустите меня!..
И тогда, словно могучая рука подхватила его, и стремительно понесла его куда-то в сторону, а потом — вверх. Алёша вылетел через огромную пещеру, тут же увидел рядом с ней вторую такую же, понял, что это — пустые глазницы… Впрочем нет — уже не пустые — сначала за ними клубился туман, потом пробился дивный свет вышитого Олей платочка… и вот уже смотрят на Алёшу живые, таящие за собой бесконечность человеческие глаза. Сотканная из несчётного множества образов дымка выплёскивалась из ноздрей и изо рта, она обволакивала тело, и, наконец затвердевала, образовывала плоть, волосы, даже и одежду. И плоть и одежда образовались из воспоминаний, и когда Алёша взглянул на этого, поднявшегося рядом с ним, равного ему в росте человека, он понял, что — это и Чунг и тот прежний, тоже обманутый Снежной колдуньей. Он узнал Чунга — его чёрные волосы, орлиный нос; но кожа была гораздо более светлой, глаза — широкие, и отливали изумрудом. Одежда также представляла смесь из простенькой одежды Чунга, и роскошных одеяний, которые Алёша мог видеть на знатных иноземных гостях.
— Чунг, ты узнаёшь меня…
— Чунг… Чунг… — и в голосе проступали различные ноты — и знакомые, похожие на голос какой-то крупной хищной птицы — Чунга; и ещё новые — более басистые, задумчивые. — …Так много образов, воспоминаний — надо в них разобраться. Ты ведь Алёшча?
— Алёша.
— Ну да — Алеша.
— Ну вот — наконец-то ты произнёс моё имя правильно. — попытался улыбнуться Алёша.
— Странно… будто тысячи и тысячи жизней промелькнули… Но они ничего не значат — они всё сон.
— Чунг, я к тебе обращаюсь. Скажи, что с твоим телом — ты жив? Тебе ещё не похоронили, не сожгли?.. Ты будешь продолжать идти на север.
Не меньше двух минут продолжалось молчание, всё это время Алёша смотрел в его изумрудные глаза. Там метались потоки неуспокоённых мыслей, тяжких воспоминаний — но всё ж глаза сияли — и наконец он проговорил:
— Нет — я жив… И я пойду с тобою, друг…
И Чунг поднялся, и повернулся к воротам, которые, слабо золотясь, высились над этим миром. Потом он вновь повернулся к Алёше — указал на его одежду:
— Это то, что было во мне прежде. Это хаос… В этом хаосе я пытался воссоздать и небо и Любовь…
Тут Алёша взглянул на рубаху: он уж и позабыл про неё — а ведь вначале она казалась такой неудобной! Та самая, сшитая неведомо кем из уже исчезшего хаотичного мира: причудливое нагромождение нитей, которые складывались в неправильные, изломанные фигура. Алёша вспомнил, что такие же фигуры видел вырезанными и на вершине ребра — теперь понял — безумный, раздробленный разум пытался воссоздать звёздное небо, и это то, что у него выходило.
— Нет — лучше сбрось это. Слишком больно смотреть… А я поделюсь с тобою своей одеждой…
Алёша повиновался — скинул и отбросил эту рубаху, и оказалось, что всё тело его было исцарапано. Этот новый Чунг тем временем расстегнул свой причудливый кафтан (да и едва не запутался — столько было застёжек), и под ним оказалась прекраснейшая рубаха — увеличенный во много раз Олин платочек. Эту драгоценную рубаху он и отдал Алёше. А когда Алёша надел её, то уже был возвращён Олей…
* * *
Оля склонилась над Алешей, коснулась его белого, холодного лица — в какой-то миг, он стал таким же синим как и мертвый Соловей, Ольга тогда согрела его своим дыханьем…
Мучительно, медленно тянулись минуты. Вот заржал и ударил копытом Вихрь, потом ударил еще и еще, и вот разрыл снег и принялся теребить морозную землю, к нему на помощь пришел Жар; заработал сильными лапами и полетели куски стылой земли…