Меж тем, продолжая оглядываться, Алёша обнаружил, что всю вокруг заставлена выдолбленными из кости массивными стволами; на которых лежали массивнейшие тома, в которых усердно что-то записывалось; меж столами высились костяные приборы о предназначении которых Алёша даже не мог догадываться: приборы эти отчаянно двигались, крутились, вертелись — и было их так много, и так разнообразно было их движение, что у Алёши зарябило в глазах, он опустил голову, замотал ею, пытаясь совладать со сдавливающим виски обручем ледяной боли, и тут осознал, что к нему обращаются с многочисленными вопросами. Причём тон вопросов был самый разный — то обращались к нему почтительно, то грубо встряхивали, и выкрикивали повелительно, дыша чем-то смрадным в лицо. Алёша и рад был бы ответить, да наваливалось на него такое множество слов, что он просто путался в причудливом переплетении слов, и, наконец, не выдержал, завопил:
— Оставьте! Оставьте меня!.. Оставьте же!!!
Он был существом, которое одним своим видом уже повергало в изумление; когда же он завопил, то все, даже и державшие его отпрянули — встали плотным кольцом, которое по крайней мере защитило Алёшу от ветра. Кольцо безмолвствовало, ожидало от Алёши какой-то дальнейшей выходки, которая указала бы им, что же делать дальше; однако же за пределами кольца продолжалось то шумливое, суетливое подобие жизни, которое царило здесь и задолго до Алёшиного прибытия. Конечно, юноше больше всего хотелось просто вырваться из этого места, но, не видя к этому никакой возможности, спросил первое, что пришло в голову:
— Расскажите мне о себе. Покажите, чем вы живёте…
Вновь зашумели голоса, но уже счастливо-одобрительные, и среди прочего было выражено повеление, чтобы двое из приведших Алёшу остались, поддерживать хрупкого гостя, а остальные — убирались по своим уровням. Приказание было исполнено и начался осмотр…
Что запомнил Алёша?.. Запомнил, что окружающие всячески пытались выразить своё почтение — в поклонах, в любезных, льстивых словечках, в отвратительных своей невзрачностью улыбках. Причём больше всего старались льстить те, кто осмеливался прежде выражаться за Алёшу как за еретика; они воображали, что он затаил на них зло, и ужасно волновались (хотя, как он мог таить на них какое-то зло, когда они ничем и не выделились из однообразной массы?). Постепенно в окружающей его толпе росло убеждение, что Алёша наделён огромнейшей властью, и они считали уже за величайшее счастье, что им дозволено составлять его свиту — они с ожесточением натасканных псов, отгоняли всех, кто пытался пристроиться со стороны (да и друг на друга поглядывали как на соперников, искали только повод, чтобы сцепиться)… Алёше были показаны различные дёргающиеся и стонущие приборы, было объяснено по какому принципу происходит их движение, а когда Алёша спросил, в чём смысл этого движения, и вообще — всех их суеты, то получил восторженные возгласы (они увидели в его вопросе некий высший смысл); его подвели к подъёмнику, который черпал и черпал из костных недр сотни мелко исписанных листков — причём некоторые листки были залиты кровью, или чем-то смердящим; листки эти стремительно просматривались, и почти все сбрасывались обратно, в костные недра — лишь незначительная их часть разбиралась, расшивалась по толстенным книгам (некоторые на десять метров громоздились), Алёша видел, как одну из этих книг сбросили вниз, и тут же принялись сшивать новую… Прошли ещё немного и вот следующий подъёмник — он беспрерывно поднимал слитые из костей механизмы, от самых ничтожных, до многометровых: всех их объединяло одно: они столь отчаянно дрыгались, извивались, что напоминали выдранные из единого организма агонизирующие части (и впрямь некоторые брызгали какими то тёмными жидкостями) — в не зависимости от величины, все эти приборы были одинаково отвратительны, однако ж те, кто стояли возле этого подъёмника чем-то их различали — большая их часть, так же как и листы, летела вниз, немногие же оставлялись, скреплялись между собою и образовывали новые, всё более сложные механизмы — когда же механизм становился слишком громоздким или устаревал, то его, также как и десятиметровые томищи, сбрасывали вниз.
Алёша истомился от этих непонятных образов, и вдруг, пронзаемый холодом в сердце, схватил одного из шедших рядом, и, хорошенько его встряхнув, прохрипел:
— Зачем всё это, а?!.. К чему эта мучительная работа?!..
Схваченный, равно как и окружающие, вновь принялся торжественно, благоговейно восклицать, но Алёша не унимался — он ещё сильнее встряхнул его:
— Говори — откуда это всё подымается?!
— Со всех уровней… — голос испуганный, дрожащий — кажется, встряхиваемый только теперь осознал, что навлёк гнев "Высочайшего гостя".
— Так — ясно. Стало быть: из всей этой костной толщи, со всех этих вёрст. — Борясь со стискивающим виски ледяным обручем, хрипел сквозь сжатые зубы Алёша. — …Ну, а что там написано?..
— Где… написано…? — в выпученных на Алёшу глазах безумием пылал ужас — человек этот, несмотря на то, что на голову превосходил его, теперь настолько сжался, что сделался даже и меньше; снизу вверх на него глядел.
— Да на листах! На листах вот этих!..
Алёша выхватил из кипы проносимых мимо листов горсть и сунул в совсем уж перепуганное, дрожащее лицо..
— Ну так — читай же…
Перепуганная частичка массы вырвала из его рук этот лист, дрожащим голосом (конечно — а каким же ещё?!) начала зачитывать: "На блоке ааа1ррр2, выточены детали для проекта бртрок74гр37 забраковано семь тысяч сто сорок компонентов по ниже приведённым…"
— Довольно! — вскрикнул Алёша, и тут же часто-часто зашептал. — …Довольно, довольно, довольно уже этого безумия… Я понимаю — здесь огромный мир, невообразимое количество уровней, и на каждом из этих уровней что-то да производится, подымается сюда; здесь производятся некие расчёты… В общем, несчётное число частичек доставляет сюда некие механизмы, их здесь скрепляют, потом сбрасывают в бездну; ещё — каждую минуту сюда подымаются тысячи страниц, исписанных подобной билебердой. Но я не понимаю — какова конечная цель всего этого?..
— ОН хочет увидеть, ТО к чему ведёт ВСЁ!..
Эти слова провожатый громогласно выкрикнул несколько раз, и тут же подхватил Алешу под руку — картинно выставил свою руку в свою сторону, и тут же толпа в той стороне расступилась — образовался живой коридоров в окончании которого высилась конструкция настолько причудливая и негармоничная, что напоминала предсмертный бред помешанного, и описывать её столь же немыслимо, как и запомнить: эти формы не умещались в сознании, надо было стать безумцем, чтобы дать ей описание.
Алёше пришлось подняться ещё на несколько ступеней, и там он увидел беспорядочно расположенные стекляшки, которые выпирали из костной поверхности — новый его приспешник знаком указал, что нужно к этим стёклышкам приложиться глазами, и Алёша выполнил это — причём, чтобы приложиться разом двумя глазами, ему пришлось выгнуть голову, но, созерцая, он сразу же позабыл о своём неудобном положении…
Если представить, что некто нашёл древний, истлевший скелет, и, зачем-то — вот уж безумец! — склонился к нижнему из рёбер этого скелета, повернул голову и смотрит через сплетение рёбер к голове, то — он увидел бы примерно тоже, что и Алёша. В дополнение картины надо сказать, что скелет был окружён почти непроницаемым мраком, и едва-едва проступали из этого мрака расплывчатые силуэты каменных глыб…
Алёша что-то понял, но понимание это было настолько расплывчатым, что он сразу же отстранился, и, повернувшись к своему, расплывающемуся в угодливой улыбочке лицемеру, говорил:
— Ну что ж — я вижу: лежит скелет. А дальше то что?..
— В нём же великая цель — Вы же знаете, конечно.
— Конечно я знаю, однако не мог бы ты мне повторить.
— О, конечно, конечно…
И прозвучала заученная длинная фраза, в которой было слишком много стенобитных канцелярских слов, чтобы я стал приводить её здесь, но которая сводилась к тому, что в великий день окончания ВСЕГО, великан поднимется, и начнётся райская жизнь, о которой однако ж никто ничего не мог сказать — настолько это жизнь должна была отличаться от привычной им.