— А моё добрейшее божество — это Оля. — мечтательно улыбнулся Алёша.
— Что же это за божество «Оля», как он выглядит?..
— Не он, а "она"… — улыбнулся Алёша. — …Как я могу рассказать тебе?.. Как я могу тебе рассказать достойно?.. Если бы я был лучшим поэтом-певцом и тогда не решился бы… Нет, Чунг — я не нахожу достойных слов… Может и нет вовсе таких слов…
Барабанная дробь постоянно прорывалась спереди, но была едва слышной, но вот хлестнула вдруг в полную силу, так что даже и стены вздрогнули; одновременно с этим донёсся и хор голосов — который размеренно, с удручающим однообразием, уныло всё повторял и повторял что-то — в несколько мгновений опротивело это однообразие, и ещё — стало жалко тех, кто пребывал в таком унылом существовании.
И Алёша и Чунг шаг за шагом продвигались всё вперёд и вперёд, и знали они, что там, впереди ждёт их какое-то мрачнейшее испытание, однако же старались не думать об этом — хоть ещё сколько то пробыть среди тех светлых образов, которые плели их воспоминания.
— Вот знаешь ли. — с пылом говорил Алёша. — Вот я сейчас здесь иду с тобою, говорю, а её рука на моём лбу — греет меня. Знаешь — я даже чувствую это тепло, и даже образ её пред собою вижу!.. Вот — сейчас склонилась надо мной…
Он чуть прикрыл глаза, и на губах его отразилась светлая, счастливая улыбка.
В это время откуда-то спереди прорезался жуткий, мученический вопль, однако ни Алёша, ни Чунг не обратили на этот вопль никакого внимания — они были заворожены этими волнующими мгновеньями, когда так переплетались два мира — Алёшин лик пылал — юноша был подобен и вдохновлённому божеству, и терзаемому адом демону. Он вытягивался куда-то в пустоту, но явно видел и чувствовал за этой пустоте дорогие ему образы.
— Оля, ведь всё будет хорошо!.. Не рви, не рви так моё сердце!.. Неужели же ты предчувствуешь что-то мрачное, что ты погибнешь, Оленька?!.. Ведь не может же быть такого — нет, нет!!!
И тут он резко замер и согнулся, потому что сейчас в мгновенья запредельного откровения, почувствовал тоже, что и Оля — что ей, в весенний ласковый день и на весне жизни своей суждено найти вечный приют в земле родной и под белою берёзой.
Проход тем временем повел вниз и сделался совсем узким. Барабанная дробь и беспорядочные вопли ещё возросли, и вмещали в себя столько однообразного, должно быть уже давным-давно тянущегося унынья, что он и не умещался в этом проходе, и прямо-таки распирал его стены, и должно быть от того они покрыты были трещинами из которых нестерпимыми, оглушающими волнами накатывался смрад. С каждым шагом усиливалась какая-то невнятная, но полнящая воздух жуть, которая вступала в схватку с чувствами друзей.
Чунг вынул длинный охотничий кинжал и несколько раз извилисто и стремительно рассёк им воздух.
— Я поползу первым. — проговорил Алёша, и выхватил из рук друга кинжал. — …Это потому, что я сейчас с Ольгой пообщался, потому что силы великие в себе чувствую… Ну всё — не время на разговоры — мне так кажется, скоро меня уж возвратят. Там у нас такое… Да, впрочем — не время рассказывать; пошли скорее…
И вот они пошли — впереди Алёша, позади — Чунг. Вначале друзья ещё держались за руки, однако ж потом проход стал ещё и сужаться, и пришлось разжать эти объятия, ползти друг за другом на карачках. Проход продолжал сужаться, и как ни клонился Алёша к полу, всё же неровный потолок бил его и по затылку, и спину расцарапывал, каждое новое движенье вперёд приносило новый удар, и уже трещала, гудела голова.
— Говорил же тебе… — хрипел Алёша. — …Тут весь расшибёшься… И кто это прорубал… Как можно было прорубить и пролезть в такой узкий проход… Карлики что ли какие-то… Эй, Чунг! Чунг, ты там ещё?!..
Быть может — и был какой-то ответ, однако же за теми заунывными стенаниями, которые прорывались спереди, совсем не слышал Алёша этого ответа. Тут как шилом голову пронзило: "Чунга уже нет! Поглотила его одна из тех многочисленных трещин, мимо которой проползали!" — и тут же, наполняя паникой, вместе со встречным током тяжкого, смрадного воздуха, понеслись один за другим кошмарные образы грядущего: проползёт он ещё немного, и там проход сузиться настолько, что он застрянет, да так и будет лежать среди этих, давящих отчаяньем стен; одинокий, среди мрачнейших образов он будет постепенно сходить с ума, и в конце концов — станет грызть эти камни, хохотать безумно, а потом и к хору заунывному присоединиться, и будет скрежетать, надрываться вместе с этим хором века, века — всё это в одно мгновенье пронеслось в стонущем его сознании, и вот Алёша попытался вывернуть голову, назад взглянуть — слишком узок был проход, ничего он не увидел, и только очень сильно ударился об очередной каменный выступ. удар был настолько силён, что в первое мгновенье ему даже показалось, что расколот череп — ещё сильнее хлестнуло отчаянье — страстно жаждалось жить, бороться, любить — он чувствовал, что по голове течёт кровь; вот липкая струйка и по лицу побежала, в глаза попала, ещё больше затемнила мир; хотел дотронуться до раны руками, но не мог их так выгнуть, и вообще — всё тело затекло, отдавало болью; почти уже не слушалось его:
— Надо прорываться вперёд, вперёд, вперёд… — несколько раз, словно заклятье повторил он. — …Если бы Чунг полз сзади, так уже давно дотронулся бы до моей ноги — но, может его разбудили… Да — наверняка его разбудили… Что ж оставаться здесь, ждать?! Нет — тело ведь заледенеет; он поймёт — как вернётся, поползёт следом… Что же с головой — почему так гудит?.. Трещит… Эти круги перед глазами?! Всё темнеет, темнеет — неужто пробит череп?!.. Нет же, нет!.. Вперёд! Вперёд! Жить — бороться!..
Он сделал ещё несколько рывков вперёд, и это были судорожные, нерасчётливые рывки, от которых он получил ещё несколько сильнейших ударов. Голова трещала, перед глазами в бездну закручивались ревущие воронки; обильно стекающая по лицу кровь казалось прожигающей лавой. Но вот Алёша разом остановился — ещё раз ударился, но даже и не заметил этого: перед ним темнел скелет — кровоточащие, раскалённые молоты, набаты, тараны забились в голове: "Вот и с тобою тоже самое станется! Это ж твой предшественник, тоже здесь полз, к тем вратам великим прорывался… Вот и ты — ещё несколько движений, и точно также здесь застрянешь!.. А сколько он пролежал здесь, продёргался, проорал, прежде чем обратиться в этот скелет?!.." — и тут же, вторя этому отчаянью, нахлынул ледяной ветер, сжал, до костей проморозил — Алёша знал, что — это Снежная колдунья, и чувствовал себя таким ничтожным, измождённым, она бурей в его голове носилась: "Сдавайся!.. Поворачивай пока не поздно!.. Неужели ты не понял — борьбы тщетна, ты обречён!" — тут одновременно вспомнился купец с Дубградского базара, тот самый, который точно Кощей чах над своими пирогами, вспомнился и рассказ о сыне Дубрава — представилось, что и он станет таким же подлецом, и он вскрикнул:
— Нет — никогда!.. Я расту, слышишь ты?! Расту!.. И я встану вровень с теми воротами, и я распахну их! Я сильнее тебя! Слышишь — я безмерно сильнее тебя, жалкая ты колдунья! Мне известно чувство Любви! Я Человек!..
После этого, Алёша сделал ещё несколько сильнейших рывков вперёд — опять ударился головой, опять треск, звон. кровь заливающая лицо — всё это уже было не значимо; главное вперёд — расти, расти! И вот Алёша врезался в скелет — скелет оказался таким древним, таким хрупким, что сразу же обратился в прах — он уже совсем ничего не видел, перед глазами перемешивалась круговерть из обрывков мрака…
Неожиданно он почувствовал, что головой прорвался в какое-то обширное помещение. Только головой и прорвался — плечи же намертво застряли среди стенок. Где-то совсем близко запищали тоненькие-тоненькие, но всё равно заунывные голоса. Алёша, ещё ничего не видя, и кашляя от набившегося костного праха, смог пробормотать:
— Так и знал — карлики этот проход прорубили.
Тут на его щёку плеснулось что-то, и то зловоние к которому он было привык, усилилось настолько, что он стал изгибаться, но не смог проползти ни вперёд, ни назад — застрял намертво, и тяжесть ледяных каменных сводов тисками сдавливала плечи.