– Дак конечно… И причащался!
– Не зря меня Три Ивана все звали. Был бы один, не ушёл бы от немца. А так нас три Ивана, втроём и вылезли.
– А почему три Ивана?
– Да потому что я Иванчёнок Иван Иваныч.
– Стало быть, у меня под куполом теперь целых три Ивана будут скрываться, – сказал отец Александр.
– Может, кто ещё спасся? – с надеждой промолвил Иван Три Ивана.
В сей миг всё существо батюшки пропиталось сознанием, что больше никому из его войска спастись не удалось. Все имена его воинов-узников погорели, и только этот Иван Три Ивана спасён чудом.
– Может быть, – произнёс священник. – Но ты, Ваня, не горюй по убиенным. Сегодня день Александра Невского. Отмечается в память о его погребении во Владимире. Всё не случайно. И это знак. Он их к себе решил взять в небесное своё воинство. Дураки немцы. Они наивно полагают, что это по их воле погибли русские воины. На самом деле их Александр к себе забрал. Нарядил в сверкающие доспехи, дал щиты и мечи, украсил главы сияющими шлемами, на ноги дал сафьяновые сапоги. И встали они в строй с лучшими воинами Александра. Красивые, розовощёкие, сияющие, бравые!
– Это хорошо бы так! А что ж он меня не захотел взять?
– Потому что ты, сам говоришь, карабкался и колупался. Да нет, не поэтому. Он тебя ко мне связным отправил. Так что, Ваня, живи и не думай, что тебя не захотел взять в своё войско князь Александр. Живи! Придёт твоё время, отправишься туда же. Место за тобой там сохраняется, в строю.
110
Иван Три Ивана поселился там же, где спасался Лёшка Луготинцев. Но только теперь в барабане было холодно. Ночевал спасшийся узник внизу, в натопленном храме, а день проводил наверху, под суворовским куполом. Не было матушки, чтоб прознала о новом барабанном жителе, чтоб отругала мужа за губительную храбрость. А вот Торопцеву отец Александр, конечно, похвастался:
– А у меня, Коля, под куполом теперь целых три Ивана скрываются.
– Да ну? Партизаны?
– Нет, из Сырой низины после ликвидации лагеря чудом спасся один. Иван. Я его крестил, помнишь? Тогда же там были Альберт, Мольберт, Эдуард.
– Не Мольберт, а Марлен. А почему же три? Вы сказали.
– Потому что он трижды Иван – Иван Иванович Иванчёнок. Его так и в лагере звали – Три Ивана.
111
Батюшка и сам удивлялся, как спокоен он стал к нахлынувшему валу скорбей, бед, смертей. Мысль о том, что его войско перешло в полное и непосредственное подчинение к самому Александру Невскому, утешала его. Он побывал на месте ныне уничтоженного концлагеря и совершил отпевание над могилой, в которой были погребены останки его войска. Немцы смотрели на это сквозь пальцы. Но у них была на то причина – они готовились уже отступать, уходить отсюда, сводили со дворов скот, чтобы угнать на запад, выгребали у жителей всё съестное, им уже было наплевать на жизнь русского священника, кого он там отпевает.
112
Однажды отец Александр нечаянно подслушал разговор Евы и старшей после погибшей Маши дочки Торопцева, девятнадцатилетней Надежды.
– Он ещё вполне молодой мужчина, – говорила Ева. – И не монах. Каково ему после гибели матушки Алевтины!
– Нет, это ты дурное задумала. Не по-христиански.
– Вспомни дочерей Лота.
– Так то ветхозаветное.
– Ну и что? В Библию включено.
Тут батюшка вошёл. Он был неприятно озадачен услышанным.
– Две девицы под окном пряли поздним вечерком, – смущённо пробормотал и удалился в свою комнату.
Ночью ему не спалось. Он вспоминал, как матушка готовила. Где другим с ней тягаться! А какой она была замечательный пивовар. Кто теперь сварит такое пиво! Обязательно на пасхальный стол выходил жбан свежесваренного, и батюшка непременно, взяв в руки кружку, вспоминал слова из пасхального богослужения: «Пиво пием новое».
Дверь скрипнула. В образовавшемся проёме показалось лицо Евы.
– Вот я сейчас этой Лотовой дочери задеру хвостовое оперение да всыплю по первое число! А ну спать! – весьма сурово ошпарил её отец Александр. – Лучше бы научились пиво варить, чем глупости всякие!
113
Приближалось наше Рождество. Но сперва надобно было пережить их, католическое. Всякий раз немцы устраивали обильные возлияния на праздник, который они отмечали с размахом.
Отец Александр шёл по улице. Вокруг сновали пьяные немцы. Орали что-то, даже протягивали отцу Александру выпить, но он их не замечал. Один немец фотографировался с советским автоматом ППШ, хвалил его:
– Papascha – gut!
Увидев отца Александра, он остановил его и тоже похвастался:
– Papascha – gut! Du bist Papascha, und er ist Papascha euch![8] – Он ласково похлопал ППШ, затем вытащил из-за пазухи и сунул отцу Александру рождественскую открытку: – Weihnacht![9] – тыкал он пальцем в изображение Марии, Иосифа и младенца Христа. – Es ist Maria mit Joseph. Klar dir? Also, kreuze weiter eben durch, bis ganz ist![10]
Отец Александр побрёл дальше и вдруг увидел, как Костик Торопцев и приёмный Торопцева Дима из Саласпилса залпом двумя огромными снежками влепили в рожу фашисту. Да ещё крикнули:
– За Родину!
Немец погнался за ними, передёргивая затвор автомата «Эрма»:
– Halt! Halt, kleinen Schweinen! Nicht von der Stelle![11]
Он даже успел пустить несколько выстрелов, прежде чем между ним и ребятами вырос отец Александр, загородил их собой. Немец и на него направил дуло, но опомнился.
– Дас ист майне, майне! – громко стал объяснять отец Александр, показывая на себя и на детей.
– Himmelherrgott! Deine Rauberbande mit Kerl buseriere! – выругался немец и пошёл к своим продолжать пьянство.
Отец Александр сердито повёл Костика и Диму в дом Торопцевых, впихнул их за шкирку в тёплое жилище:
– Извольте получить безрассудных героев. Устроили артобстрел. Одному немцу снежками прямо в харю. С трудом спас от расправы. Он чуть не убил их.
– Он не убил, так от меня ремня получат! – пообещал Торопцев.
– Чаем угостите, Николай Николаевич?
И отец Александр загостил у Торопцева. За окнами немцы стреляли в воздух и горлопанили.
– Удивительно и показательно то, что они так пышно празднуют Рождество и почти совсем не замечают Пасху, – говорил Торопцев.
– Я тоже всегда этому поражаюсь, – согласился отец Александр. – То есть получается, что в Европах признают бесспорным факт появления на свет младенца Иисуса, но к факту его беспримерного воскресения относятся скептически. Мол, это уже миф. А ведь и у них когда-то были художники, которые с восторгом и пронзительно рисовали Христово воскресение. Тот же Рафаэль, или немец Грюневальд. Но в последнее время, видать, у них материализм крепко пустил корни в душах. Перестали верить в то, что Христос воскрес и вознесся на небеса.
– А оттого они, возможно, и постепенно утрачивают облик человеческий, эти европейцы, – сказал Торопцев.
Он немного помолчал и вдруг решился признаться:
– Отец Александр! Грех на мне!
– Грех?
– Страшный грех. Я от вас скрывал одну вещь.
– Какую?
– Мой дед тяжело заболел, мучился и наложил на себя руки. Я его в детстве сильно любил. Хороший был человек. Лучший печник во всей округе. А я его всегда вписываю вам в поминание.
– Это, конечно, нехорошо, – нахмурился отец Александр. – Самоубийц не поминают. Вы больше так не делайте, не пишите его. А точно ли он наложил на себя-то?
– Упал с обрыва вниз головой. Не пьяный был.
– Может, оступился?
– Да нет, видели, как сиганул. Утверждают, что нарочно.
– Мало ли, что утверждают. Давайте так порешим. Вы его не поминайте сами. А я буду сам отдельно его поминать. Потому что вы такой хороший человек, а он вам дал производство!
