– Ничего себе, «дела обители»! – горячо перебила Вероника.

– К тому же Лусия чья-то ставленница и метит в аббатисы. У нее богатые покровители. Впрочем, может быть, я чего-то не понимаю. Но я боюсь ее!

– Я буду с тобой рядом, сколько смогу.

Глаза Анхелики наполнились слезами благодарности.

– Ты мне сразу понравилась, Вероника. Я очень-очень тебя прошу, остерегайся Лусии и этой ее шпионки, Франчески. Будь осмотрительной, не то пропадешь! А я… я постараюсь набраться храбрости, обещаю тебе.

Что-то в последних словах Анхелики показалось Веронике странно знакомым, но она немного устала, хотела пить и проголодалась, и дальше ощущения знакомости мысли не пошли.

Напоследок Анхелика пообещала:

– Я постараюсь утаить кусок хлеба за ужином. Вот только с водой не знаю, как быть: кувшин под платьем не пронесешь.

И убежала.

Оставшись одна, Вероника опять прилегла. Очень захотелось есть и пить. Она даже не могла понять, чего хочется больше. Чтобы не думать об этом, она попробовала поразмышлять о другом: почему последние слова Анхелики имели явный привкус некогда уже бывшего, уже говорившегося.

Некоторое время ничего не получалось, и Вероника решила, что, пожалуй, продолжать не стоит: может разболеться голова – слева, как это бывало, стоило Веронике себя принудить. Нет, с головой все оставалось нормально, но в низкое окошко уже втекали лучи клонившегося к закату солнца, а вместе с ними – волны расплывающегося по каморке зноя…

Вероника стала впадать в странное забытье, в жарком мареве которого медленно, будто в волшебном танце, завращались знакомо-незнакомые лица: седобородый старец с суровым взглядом падре, хорошенький маленький мальчик на белом верблюжонке, девушки… Одна из них печальным голосом Анхелики говорила ей: «Ты понравилась мне… привыкни… или пропадешь». А еще – обжигающий сердце взгляд сказочно красивых мужских глаз! О, эти глаза в обрамлении длинных и медленных, как вечерние тени, ресниц! Сладкий сон…

Кто-то тронул ее за плечо – Вероника подскочила, покрывшись испариной от окатившего ее волной испуга. Нет, показалось – никого. Впрочем, это могло быть и прикосновение Хранителя: он часто будил ее именно тогда, когда это было необходимо. И действительно, через мгновение по коридору, приближаясь к двери, протопали шаги. Лязгнул засов, проскрипела отворяемая дверь.

– Удалось ли моей маленькой сестре вспомнить, что она видела?

Вероника, не думая и вставать, ответила нависшей над ней Лусии:

– Я и не забывала.

– Может быть, этот душистый ломоть хлеба и кувшин прохладной воды помогут тебе не ошибиться с воспоминаниями?

– Вполне может быть, – с лукавой нерешительностью промямлила, вставая, Вероника. – Я должна подумать.

Старшая монахиня протянула ей глиняный сосуд и стала хищно наблюдать, как Вероника торопливо глотает воду, припав к влажному щербатому краю.

– Ну, хватит, – грубо отобрав кувшин, Лусия с нескрываемым нетерпением ждала ответа.

Вероника состроила глупую физиономию, сунула в рот палец и стала возить ногой по земле, нарочно шаркая и загребая перед собой мыском туфли.

– Так, значит, хлеба ты пока не получишь! – рявкнула монахиня и удалилась, топая, как солдат, и шваркнув дверью.

– Ы-ы-ы, – ехидно проскулила Вероника в смотровое отверстие двери, потом плюнула вслед Лусии, туда же – в отверстие. Плюнула от всей души: сильно и с удовольствием – еще и еще!

И все же есть хотелось все сильнее. Выпитая вода растворилась в крови, как вино, и закружилась голова, не позволяя стоять на ногах. «Надо лечь и ждать лежа. Хотя – чего ждать? – на мгновение озадачилась Вероника, но тут же рассердилась на саму себя: – Все это скоро кончится, я чувствую! Значит, надо просто переждать».

Под кровом ночи к ней опять прокралась Анхелика, притащив немаленький кусок хлеба и несколько оливок. Поспешно убежала, оставив свой трогательный дар, позволивший Веронике утолить чувство острого голода и спокойно уснуть.

А на рассвете, как-то очень неслышно отворив дверь и незаметно подойдя, над Вероникой склонился падре Бальтазар:

– Вероника, очнись, ты слышишь меня?

Она проснулась при первых звуках его голоса и радостно вскочила:

– Падре!

– Как я погляжу, ты даже не ослабела. Хорошо. Ты крепкая девочка. Идем.

– Куда, падре?

– На мессу, дитя мое! Куда же еще?

– А потом обратно? Сюда?

Он рассмеялся:

– Нет, твое заточение окончено.

По дороге в храм он коротко пояснил ей, что справлялся у старшей сестры, что же могло задержать воспитанницу Веронику до такой степени, что та не явилась на назначенную им встречу. Сестра Лусия ответила, что Вероника-де бродила в неурочный час по монастырю и была наказана «уединением» на трое суток. Падре счел, что для такого сурового наказания проступок не столь тяжел, и отечески рекомендовал старшей сестре ограничиться одними сутками. С чем она со смирением согласилась. Говоря все это, он испытующе смотрел на Веронику. Но та решила пока не прибавлять ничего к тому, что «открыла» Лусия. Ради Анхелики и ради ее шанса проявить мужество.

– Итак, ты говорила, что у тебя красивый почерк?

Еще одна неделя до следующего четверга тянулась медленно и томительно – как слабый летний ветерок над жаркой виноградной долиной. И все же семь дней позади. Позади и семь полуденных «Анжеле», отсчитанных церковным колоколом, и половинка Луны, и семь краюх хлеба, и семьдесят оливок, и – бесконечное количество шагов по монастырским галереям, по коридорам, по травяному саду…

– Да, падре, я могу показать.

– Пройди за скрипторий и возьми пергамент и перо. Я продиктую тебе кое-что для пробы.

Он внимательно проследил, как она подошла к письменному столу-скрипторию, как взяла в левую руку перо и, рассмотрев, поправила ногтем самый кончик, как заглянула в чернильницу и осторожно опустила перо внутрь. Потом, не занося над пергаментом, дождалась, пока лишняя капля соскользнет-сорвется вниз, обратно в рог с чернилами.

Удовлетворенный увиденным, падре продиктовал:

– Святой Иероним называл переписывание книг способом побороть праздность, победить плотские пороки и тем самым обеспечить спасение своей души.

И стал с интересом наблюдать, как она пыхтит над стареньким, зачищенным от прежнего текста (ради экономии) листом пергамента, высунув от усердия язык и слизывая пот с верхней губы.

– Что ж, – заключил он, проверив написанное, – одна ошибка, аккуратное письмо, а почерк красивый. Неплохо, неплохо. Думаю, ты начнешь сразу с переписывания. А чтобы не тратить времени попусту на вещи ненужные, будешь переписывать тексты, необходимые мне для научной работы.

Вероника от радости захлопала в ладоши – падре поморщился:

– Не спеши радоваться: я буду наказывать за ошибки!

– Хорошо.

– Что ж хорошего в наказании? Лучше бы ты сказала: «Я постараюсь писать без ошибок, падре».

Она очень старалась. Строчки ложились на размеченный тонкой иглой пергамент красиво и ровно, при переписывании она не делала ошибок и даже научилась витиевато и изысканно выделять заглавные буквы в начале абзацев красными чернилами. А еще – однажды она сумела переписать-скопировать текст на арабском. Совершенно не зная языка! Без ошибок – даже падре был удивлен!

Вскоре Вероника перестала замечать, тратит ли она на переписывание силы, настолько интересным оказалось само это занятие: разнообразие изучаемых падре Бальтазаром книг и трудов его собственных простиралось далеко за границы традиционного богословия!

Столкнувшись с этим фактом в первый раз, Вероника, понизив голос до шепота и едва не заикаясь от испуга, спросила:

– Падре… но ведь Святая палата… считает это…

– Ересью? – закончил за нее священник.

– Да, – почти беззвучно выдавила Вероника. – А вдруг кто-нибудь узнает, что у вас здесь находятся книги по алхимии и астрологии?