В четверг, с самым началом сиесты, она уже неслась по коридорам к комнате падре ног под собой не чуя! И непременно поспела бы вовремя, и даже раньше, если бы не услышала странные звуки: смесь неприятного назойливого бубнения и жалобных всхлипов – из полутемного коридорчика-тупика, ответвляющегося от основной галереи. Вероника не успела даже поразмыслить, как ноги уже сами понесли ее в сторону этих всхлипов. Странным образом она сразу заподозрила, что именно так, тоненько и беззащитно-обреченно, может плакать Анхелика.

Вероника не ошиблась. Картина, представшая взору, сначала ошеломила ее до немоты, а затем повергла в ярость: Анхелика была зажата в углу массивным торсом старшей сестры, которая жадно обнимала и бесстыдно шарила руками по всему телу несчастной Анхелики, низким, каким-то жабьим голосом читая «нравоучение»:

– В этом нет ничего дурного, сладенькая моя! Уверяю тебя. Ведь истинная любовь жаждет близости. Послушай меня, моя овечка, и будь со мной ласковей!

Громко, не скрывая отвращения к Лусии, Вероника проговорила, чеканя каждое слово – не из намерения напугать, а просто потому, что иначе у нее задрожали бы от омерзения губы:

– О, позволь и мне, сестра моя, получить твои драгоценные наставления в том, что касается любви! Ведь речь пойдет о христианской любви, верно?

Если бы в сумрачном коридоре раздался пороховой залп или удар грома, Лусия, кажется, не испугалась бы больше. Она отскочила от бедняжки Анхелики с проворством, которое Вероника не могла и предположить в такой далеко не изящной фигуре. Неприкрытой ненавистью полыхнуло в глазах старшей сестры. Но – о, боже! – какой свет облегчения, радости и надежды вспыхнул в заплаканных глазах Анхелики!

– Что ты делаешь здесь, маленькая тварь? – прошипела Лусия. – Шпионишь за мной?!

– Если я и тварь, то тварь Божья! А что касается искусства шпионить, то я не посмею сравниться с твоей, дражайшая моя сестра, ученицей Франческой!

Анхелика тем временем поспешно выскользнула из своего пыточного угла и встала рядом с Вероникой.

– Уходи, – негромко сказала ей Вероника.

– Не уйду, я буду с тобой, – стуча зубами, но вполне твердо, так же негромко ответила та.

Лусия смотрела на них зло, но растерянно.

– Хорошо же, – наконец выдавила она, – за то, что ты, Вероника, разгуливаешь где попало в то время, которое благочестивые сестры уделяют молитве…

Вероника презрительно фыркнула и взглядом показала, что уж Лусия-то в это время предавалась совсем иному!

– …я накажу тебя! К тому же, если ты и ответишь, что у тебя имелись веские причины выйти из своей кельи, ты не отпросилась у меня!

– Почему – у тебя? Я обязана докладывать лишь матушке Тересии. – Она подумала и добавила с намеком и вызовом: – Докладывать обо всем, что сочту нужным.

– Мать настоятельница сейчас в отъезде, – надменно проговорила старшая сестра, – а значит, вы все подчиняетесь мне!

И она, подскочив, схватила Веронику за запястье и куда-то потащила. Сопротивляться было совершенно бессмысленно, но Вероника утешала себя тем, что вряд ли Лусия посмеет наказать и Анхелику, а пожалуй, и оставит ее в покое, хотя бы на какое-то время. Сильно огорчало только одно: никто не знал, что Вероника направлялась к падре Бальтазару – значит, никто не предупредит его, что она не придет, и тем более не объяснит почему.

Протащив ее по каким-то замысловатым галереям, Лусия, не размыкая своей железной хватки, спустилась на несколько ступеней вниз (Веронике показалось, что они уже под землей) и впихнула свою жертву в низкую скрипучую дверь. Едва Вероника переступила порог, как дверь за ее спиной тут же захлопнулась и с наружной стороны свирепо лязгнул засов. Вопреки ожиданиям, она оказалась не в темноте: пусть крохотное и зарешеченное, но в этой каморке было окошко, расположенное вровень с землей.

– Что же видела моя маленькая сестра? – гнусно пропел голос, доносившийся через небольшое смотровое отверстие в двери.

Вероника мгновенно обернулась и, топнув ногой, с веселой злостью выпалила:

– Как ты, благочестивейшая из сестер, преподаешь урок любви – вполне нехристианской любви – бедной, беззащитной Анхелике!

– Просидишь здесь на одной воде и хлебе, впрочем, может быть, и без них, пока не образумишься, – рявкнула Лусия напоследок.

Ее башмаки, удаляясь, тяжело затопали по коридору. Вероника, используя последний шанс, крикнула, подлетев к двери и уткнувшись губами в щель:

– Хорошо бы узнать об этом нашему духовнику, чтобы он не ждал меня напрасно!

Приложила к щели ухо – ничего. Тишина.

Вероника оглядела свое узилище: маленькое помещение с низким потолком, соломенный тюфяк в одном углу, нелепый глиняный горшок – в другом. Больше ничего. Интересно, долго ли ей сидеть здесь? На одной из стен у самого пола виднелись процарапанные зарубки. Неужели у ее бедной предшественницы счет шел не на часы, а на дни? Вероника поежилась. Но все же решила, что поступила правильно, заступившись за подругу перед старшей… «Кем-кем?» – называть Лусию старшей сестрой, по обычаю избираемой из самых опытных и благочестивых, теперь просто язык не поворачивался!

Вероника прилегла на тюфяк: торопиться некуда. К тому же здесь, почти что под землей, было прохладнее, чем в верхних помещениях. По причине ли тишины и прохлады или потому, что Вероника совсем не беспокоилась о своей дальнейшей судьбе («Лусия виновата – Лусия пусть и беспокоится!»), мысли потекли легко. Сначала – о падре Бальтазаре: возможно, он продолжает ждать ее. Но тут она здраво заключила, что их духовник – человек столь малоэмоциональный, что, не разузнав, в чем причина ее неявки в назначенный час, волноваться не станет. А его скрупулезность, даже дотошность непременно подвигнет его на «расследование».

Дальше Вероника, естественно, подумала об Анхелике. Теперь легко и ясно открывались причины и скованности, и пугливости подруги, и ее неприятие самых обычных прикосновений. Видно, Лусия так допекла ее своими домогательствами, что та уже не могла спокойно реагировать даже на дружеское рукопожатие! Да еще вечно рядом крутит своим крысиным носом Франческа, наушничая своей «патронессе»! Бедная Анхелика!

Вероника, разъяснив для себя самых важных два вопроса, окончательно умиротворилась и задремала.

Проснулась она за несколько мгновений до того, как со стороны окна послышался неясный шорох; открыла глаза и стала ждать.

– Вероника, эй, ты здесь? – шепотом спрашивал кто-то.

Вероника встала и подошла к окну:

– Анхелика, ты?

– Я, – раздался вздох, – кто же еще?

– Я рада тебя видеть. Вернее, я пока вижу только твои старенькие холщовые туфли на веревочной подошве, – со смехом поправилась Вероника.

Снаружи опять раздался вздох; холщовые туфли, немного потоптавшись, отступили – их место заняли, упершись в землю, две ладони, и в окошко глянули заплаканные глаза Анхелики.

– Ты удивительная, Вероника: смеешься, а я… я чувствую себя ужасно виноватой и… В общем, я сожалею. Прости меня!

– Вот еще! Она сожалеет! Не о том ли, что я остановила эту мерзавку?

– Что ты! Конечно нет. Просто ты теперь так наказана из-за меня!

Вероника взялась за решетку, подтянулась и произнесла самым убедительным тоном:

– Я наказана несправедливо, и мы обе это знаем. Но свой поступок, который дурным не считаю и о котором ни секунды не жалею, я повторила бы, если б довелось, сколько угодно раз!

Анхелика завздыхала, теперь уже утешенно-благодарно, и, пугливо оглянувшись, пробормотала:

– Теперь ты кое-что знаешь про меня. Я хочу попросить… в общем, мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь… Я ведь не виновата! Поверь, не виновата!

– Не беспокойся, я это знаю и не выдам тебя! Только, прости уж, мне кажется, обо всем этом следует поговорить с матушкой Тересией или с падре. Думаю, сделай ты это раньше, они бы защитили тебя!

Новый вздох:

– Я очень трушу, Вероника! Мать Тересия добра – слишком добра! – и доверчива. А падре… По уставу он не может вмешиваться в управление делами обители.