Они надолго замолчали. Она гладила его, как ребенка, по голове, по щекам, водила слегка дрожавшей от слабости рукой по спине, словно оберегая, защищая небольшими теплыми ладонями своего любимого единственного сына, все казавшегося ее сердцу маленьким. Сын вырос, возмужал и теперь крайне редко доставлял ей это удовольствие – позволить просто приласкать себя. Вот как сейчас. И если уж он склонялся (после долгой разлуки или под влиянием внезапно нахлынувших чувств) к ее ногам, она торопливо, так что вздрагивали пальцы, будто украдкой, пользовалась этими мгновениями, чтобы утолить материнскую жажду ласки.
Тэдзуми переждал некоторое время, чтобы мать успокоилась, и начал ласково и с почтением расспрашивать ее о здоровье, о событиях в доме, о происшествиях в Эдо, которые могли коснуться их семьи, и о прочем, что интересовало саму мать.
Пока она с удовольствием отвечала, Тэдзуми все размышлял, как ему отложить остальную часть беседы на потом и уйти из дома так, чтобы это не выглядело слишком поспешно. Требовалась уловка, что было уже невежливо и некрасиво.
– Вот как?.. Да-да… Конечно, матушка… – отвечал Тэдзуми невпопад, но матери и этого было довольно, пока сын сидел подле нее.
Все же ее несколько обеспокоил его отсутствующий вид, и она, приписав всё единственно его усталости, велела ему идти отдыхать с дороги, а служанке – приготовить баню. Уловок не потребовалось.
Через час разморенный в горячей воде и расслабившийся до истомы Тэдзуми уже представлял себе, хотя и несколько расплывчато, встречу с бедняжкой Юки. Все рисовалось ему весьма романтично, и Тэдзуми даже одернул себя несколько раз, чтобы наметить всё-таки рассудочный план разговора: о том, что он собрал достаточную сумму, чтобы выкупить ее, о том, что они непременно должны быть вместе, о том, что их судьбы связаны…
Каким образом и почему связаны их судьбы, Тэдзуми пока не решил, и здесь нить рассудочности обрывалась. По сути, в этом месте разговора, рисуя Юки их дальнейшую жизнь, он должен был произнести нечто решительное. Что же он ей предлагает – остаться подругой, стать женой или наложницей? И если до этого пункта рисуемая в уме беседа с подружкой детст ва протекала без запинки, а воображаемая Юки отвечала ему гладко и впопад, то как только Тэдзуми произносил про себя: «Наши судьбы связаны…», – «Юки» недружелюбно взглядывала ему в глаза с вопросом. И вопросом неприятно-требовательным!
Досадуя на самого себя, что не может закончить предстоящий разговор безукоризненно хотя бы в воображении, Тэдзуми быстро оделся и решительно вышел из дома.
* * *
Квартал Ёсивара, «поле радости»… Расположенный на месте бывшей тростниковой пустоши, чуть в стороне от города (но и не слишком далеко – чтобы не отпугнуть клиентов), квартал развлечений был выстроен не так уж давно, всего несколько лет назад. Но пользовался огромной популярностью. И не только у горожан или купцов, но и у самураев. Хотя по традиции им бы не следовало туда и заглядывать.
Да что там традиция! Можно подумать, что старики ее соблюдали! В Ёсивара было весело не только молодым самураям; почтенные седовласые придворные бакуфу тоже не отказывали себе в удовольствиях, щедро предлагаемых «полем радости». Всё больше самураев достаточно высокого ранга появлялось здесь почти открыто. И вели себя с остальными посетителями Ёсивара очень и очень сдержанно: веселые кварталы были единственным местом, где сословная принадлежность не имела ровным счетом никакого значения. Имело значение лишь то, насколько туго набит твой кошелек.
Веселые кварталы, «плывущий мир»… Кто из молодых людей Эдо, даже самых знатных домов, не знал сюда дороги? Знал и Тэдзуми. Поэтому шел, не глядя по сторонам. А что смотреть, дорога-то известна: сначала пройти мимо нескольких богатых домов, повернуть налево и долго шагать вдоль тесных жилых кварталов, удаляясь от центра города. Потом направо, еще раз направо, чтобы обогнуть пригорок, а затем, сразу за чайным домом госпожи Мисимо, налево, а там уж – прямо до Ёсивара, никуда не сворачивая.
На подходах к Ёсивара все еще попахивает тиной и сыростью, выдающей болотистое прошлое этого места. Впрочем, вид меняется, как только перейдешь мостик через ров, огораживающий «поле радости», и приблизишься к единственным воротам в прочной высокой стене – надежной границе для посетителей, пытающихся ускользнуть без оплаты за услуги, и для девушек Ёсивара, которым наскучило их ремесло. При входе тут и там высажены ивы как символ «доступных утех», а внутри квартала – еще более мило и благообразно: уютные, окруженные сакурами жилые дома «жриц любви», чайные домики – для изящного заключения договоров с клиентами, массажные заведения, игровые веранды – бессчетные службы на любой вкус.
Тэдзуми прошел по главной улице Ёсивара почти до конца. Его целью был чайный дом с верандой для игры в кости: там собирались завсегдатаи, а что особенно важно – люди разного толка, от содержателей домов свиданий и хозяев бань до соглядатаев от бакуфу, кому надлежало всегда быть в курсе внутренних событий Ёсивара.
Тэдзуми хотел пройти по этой улице, не поднимая головы, ну хотя бы не смотря по сторонам. Пусть Юки и увидела бы его случайно, но сначала он твердо намеревался хорошенько все разузнать о ней и лишь после этого встретиться. Но его глаза предательски скользили по обочине дороги, по верандам окружающих домов, пусть на самое короткое мгновение, но задерживаясь на девушках, тут и там сидящих в непринужденных красивых позах и томно обмахивающихся веерами. Невольно он искал Юки глазами: «Не она… это не она… может, эта? – билось сердце. – Нет, обознался». Желанной сдержанности не получалось, и Тэдзуми с облегчением вздохнул, шагнув наконец на порог искомой чайной.
Толстячок, сидевший на ближайшем ко входу татами, пружинисто вскочил ему навстречу:
– Господин Тэдзуми! Приятный гость! Благодарю вас за то, что навестили меня. Что пожелаете?
Тэдзуми без обиняков изложил ему суть дела, не вдаваясь в детали, зачем он, собственно, ищет девушку. Толстячок хозяин, грузно отдуваясь и деловито помахивая веером, хотя было не так уж и жарко, искоса поглядывал то на собеседника, то на сидевших поодаль игроков в кости. Дослушав до конца, хозяин веранды важно покивал и привлек Тэдзуми поближе за отворот кимоно, прошептав заговорщически:
– Тот, кто вам может помочь, играет сейчас в кости. Я подойду сейчас и подам ему саке. Следите за мной, господин Тэдзуми! – И, будто уж для него-то вопрос был совершенно пустячным, добавил: – В общем, дело ваше несложное. Но к чему вам привлекать к себе внимание, обходя заведения? Верно я говорю? К тому же кто из хозяев захочет вот так запросто расстаться с гейшей, коли она приносит доход? Так что за дело надо взяться со всей осторожностью! – И опять склонился к Тэдзуми со значением: – Верно я говорю?
Тэдзуми, сунув толстяку монету, не стал сразу подходить к пожилому господину в синем кимоно и очень дорогой шелковой рубашке-косодэ, будто ненарочно выглядывавшей из-под верхней одежды. Именно на этого господина условленным знаком указал хозяин веранды. Немного выждав, не проявляя неподобающей поспешности, Тэдзуми уселся за игральный стол, изображая внимание и интерес.
Сам он не любил играть. Отец, чтобы развить его терпение и наблюдательность, пытался приохотить сына к какой-нибудь невинной игре, но не преуспел в этом: Тэдзуми чувствовал в себе глубокое и непреодолимое противодействие всему, что было связано с азартом игры. Это удивило отца, но и порадовало. «Надо же, – обронил он, – всем молодым людям твоего возраста нравится испытывать судьбу за игральным столом! Что ж, может, и хорошо, что ты не пристрастен этому. Думаю, хорошо».
И сейчас, по необходимости наблюдая, как играют другие, Тэдзуми с неудовольствием отметил, что его смутно раздражает и стук кубиков в игральной чаше, и их будто нарочито замедленное падение и тупые удары по столу (тук-тук-тук… тук-тук… тук…), а особенно – нетерпеливое дыхание игроков, склонившихся в напряженном ожидании. Раздражает всё, что непременно сопровождает любую игру. Будто бы даже запах в воздухе появляется особый – особо неприятный, накаленный, недобрый. И что уж совершенно невероятно – будто новым, диковинным слухом он начинает улавливать острые, как лезвия, и раскаленные, как аркебуза после выстрела, чужие мысли, полные нетерпеливого порочного ожидания. Последнее было не просто неприятно, а окончательно невыносимо!..
