И вот еще что: уже несколько раз господин Кицуно посылал своего сына в дом одного богатого ростовщика, господина Хирохито. И дело касалось не только займов! Поручения отца были столь незначительны, что Тэдзуми быстро сообразил, какова истинная их цель: у ростовщика была дочь-невеста, а сам он только и мечтал породниться с таким высокородным семейством, как Накаёри.

Действия отца нисколько не смущали Тэдзуми, тем более что господин Кицуно никогда бы не поступился волей сына. И Тэдзуми вел себя в доме господина Хирохито вежливо – очень вежливо! – и беседовал самым приятным тоном на самые располагающие темы. А когда господин Хирохито просил его задержаться сверх того, что допустимо правилами хорошего тона для подобных визитов, оставался. Но только до того момента, когда хозяин богатого дома, словно невзначай, пытался устроить ему встречу со своей дочерью – Тэдзуми тут же раскланивался и удалялся. Под самым благовидным предлогом! Он был предельно учтив, но непреклонен в своем намерении уклониться от встречи с Рёцимико.

Когда гость, распрощавшись, отправлялся восвояси, господин Хирохито, искренне огорченный, просил передавать привет и наилучшие пожелания господину Кицуно Накаёри, приглашая Тэдзуми бывать у них в доме почаще. «Даже без поручений! Просто так, по-дружески!» – сердечно восклицал господин Хирохито, обводя при этом щедрым жестом свой дом, как бы приглашая Тэдзуми оценить и полюбить все, что тот перед собой видит. Но Тэдзуми предпочитал, во избежание недоразумений, бывать у ростовщика только по поручению отца, осторожничая и пока не сокращая (на всякий случай) дистанции.

Отец же не пропускал случая. Вот и на этот раз он, хотя и знал (наверняка!), что Тэдзуми отправится-таки искать несчастную Юки (а может быть, именно поэтому), озаботил сына новым поручением к господину Хирохито. И опять пустяк – передать лакированную шкатулку старинной тонкой работы в знак благодарности за очередную ссуду.

Обычные финансовые отношения между прямым вассалом сёгуна и его кредитором вовсе не предполагали такой щепетильной вежливости. Но тут иное дело! Тэдзуми улыбнулся, когда отец вручал ему поблескивающую черным лаком шкатулку с изображением бледно-лилового ириса на крышке. Отец не отвел взгляда:

– Не спеши с решением, сынок. Подумай. Ты же понимаешь, о чем я говорю.

Что ж тут не понять…

– Еще саке? – Его вывел из задумчивости бодрый голос хозяина чайной. Он всегда так спрашивал.

– Пока достаточно, любезный, – как обычно, отвечал Тэдзуми. Он всегда так отвечал.

– Тогда я несу вам чай! – восклицал и чуть ли не подмигивал хозяин, будто сейчас начнется нечто невероятное, хотя и дальнейшее было «как всегда» – словно по заведенному ими двумя ритуалу.

Тэдзуми очень нравилось, что здесь, в этой самой обычной чайной, все течет «как всегда» – привычно и предсказуемо. Он знал наперед и любил все, что происходило с ним здесь каждый раз: саке, чай, отдых, размеренные, ожидаемые вопросы, неизменные благовония на веранде чайной и неизменный ход жизни за ее окном…

Через некоторое время саке ли произведет свое размягчающее действие, душистый ли чай умиротворит оглушенный городским шумом разум, беспрерывный поток прохожих ли закружит голову, но Тэдзуми обязательно погрузится в некое подобие мечтания, сна наяву, когда перед его мысленным взором, сменяя без какой бы то ни было логики одна другую, поплывут картинки-видения… И Тэдзуми начнет путаться, где он настоящий – молодой самурай Накаёри-но Тэдзуми, – а где вымышленные (вымышленные ли?) его двойники, картинки из жизни которых представляет ему сознание, убаюканное и завороженное происходящим в чайной.

Он видел себя странно в этих видениях: то под палящим солнцем сжимал древко непривычного оружия, то летал, опьяненный свободой, над соснами, то плыл на стремительно рассекающем волны корабле, то трепетал под ним горячий тонконогий конь, вязко переступавший копытами в раскаленном песке, бескрайнем песке…

И плыли, и плыли эти видения… Тэдзуми любил их: необычные, почти потусторонние, они, тем не менее, имели вкус и запах, незнакомый Тэдзуми нынешнему, но будто бы давно (всегда!) известный его душе.

Лишь одно видение Тэдзуми не любил: огонь, внезапно охватывающий его со всех сторон. Огонь, который почему-то не обжигал, но ватно забивал глотку едким и горьким запахом дыма. И сразу становилось нечем дышать, и становилось страшно, и хотелось вырваться из удушливых дымных объятий, и рвануть вверх, вверх, вверх – к облакам!

Тэдзуми быстро научился «обходить стороной» эту картинку-виденье или жестким усилием воли «прекращать» ее. В других виденьях он любил рассматривать детали, но не в этой! И как только появлялись, пусть даже неясные поначалу, отблески мятущегося огня, стремящегося обнять-обхватить его ноги, и какие-то странные, знакомо-незнакомые люди пытались приблизиться к нему, неприятно заглядывая в самую душу, Тэдзуми тут же останавливал надсадное кружение: «Не смотреть! Забыть! Не помнить!!!»

В детстве Тэдзуми не нужно было ни саке, ни дурманяще душистого чая, ни кружащего голову мелькания прохожих – сновидения наяву приходили к нему невесомо-легко, на рассвете, перед самым пробуждением. Он ждал и радовался им, видения вдохновляли его, вливали силы на предстоящий день, рассказывали о многом… Но прекратились неожиданно, сразу после ритуала посвящения Тэдзуми в мужчины – когда отец впервые вложил в его руки боевой меч. Настоящий боевой меч! Меч их рода, участвовавший в битвах и обагренный кровью врагов!

Да впрочем, Тэдзуми, гордый новым, столь значительным этапом своей жизни, недолго жалел о такой безделице, как детские картинки-видения. Не о чем жалеть – впереди целая жизнь, полная, если пребудет с ним благословение Будды, достойных свершений!

Так искренне считал он поначалу. Только с течением времени стал все чаще вспоминать о посещавших его в детстве видениях и – все острее в них нуждаться, как нуждается в глотке свежего воздуха человек, страдающий от духоты. Только в его случае этой духотой стала «духота» обыденной жизни, лишенной освежающего дыхания таинственности. Он уже и не чаял обрести вновь свои «картинки», как вдруг они сами, как всласть нашалившиеся капризные дети, вернулись к нему – здесь, в обыкновенной городской чайной. В заурядном чайном доме на окраине Эдо. Ну не странно ли? Тэдзуми удивился и – стал приходить сюда.

Вполне возможно, хозяин и считал его чудаком: однажды Тэдзуми краем глаза уловил, как тот насмешливо кивает другому посетителю на своего странного медитирующего завсегдатая. Тэдзуми не произнес тогда ни слова, лишь дотронулся (вполне ясным жестом!) до своего меча. Тэдзуми давненько подметил, что открытая громогласная угроза и даже залихватское размахивание оружием подчас производят гораздо меньшее впечатление, чем холодный взгляд и невозмутимое касание рукояти меча – тонкий, но многообещающий намек человека, не привыкшего открывать рот по пустякам и никогда не обнажающего клинок, чтобы побахвалиться!

Больше хозяин не показывал на него никому. Да и сам с тех пор боялся даже взглянуть на Тэдзуми лишний раз. Только подавал саке и чай, ровно тогда, когда его посетитель хотел этого. Тэдзуми уважал его за такую точность: это было почти по-самурайски. Почти.

– Сынок! – Матушка сидела на своем привычном и излюбленном месте – на татами у самого окна.

Вымытый до блеска пол, скромная, с тонким горлышком ваза с первоцветами в углу комнаты, легкий бамбуковый перестук занавеси на ветру, свободно гуляющем, как всегда, по родному дому, – Тэдзуми отметил, что ничего не изменилось. И как всегда неизменно – рукоделие в руках матери, а у очага – старая служанка-няня, выпестовавшая всех до единого детей этого дома. Всё как всегда. Разве что цветы сменили в икебане кленовые листья, алевшие прощально-торжественно и немного печально в той же вазе, когда Тэдзуми собирался осенью к отцу в поместье.

– Мама… – Тэдзуми склонился к ногам матери и положил голову ей на колени, как в детстве.