Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

На улице ярко смеется веселое солнце,

Я жду, когда пасмурно станет

и дождик польется.

И кто-то озябший и мокрый

пройдёт по вагону,

Посмотрит наверх и увидит

там зонтик зелёный.

И с полки возьмёт,

и погладит холодную ручку,

И радостно скажет:

"Какой я сегодня везучий!",

Положит меня на колени и книгу откроет,

И брать меня будет

всегда и повсюду с собою.

Счастливейшим зонтиком мира я буду.

Но дождик не льется, и не

совершается чудо.

На полке багажной

не видят меня пассажиры,

Я просто не нужен

им в солнечном радостном мире.

***

Я добра в порыве гнева,

Энергична, если лень.

Я — шальная королева

С диадемой набекрень.

Вот забыв про всё на свете

Я сижу среди камней.

Пересчитывает ветер

Дырки в мантии моей.

***

Средь облаков звенела просинь,

Но замерла, и стали слышны

Поющие изгибы сосен

Над тишиной замшелой крыши.

Под коркой льда мечты о лете

Проснулись. Я, как прежде, верю,

Что можно в воздухе заметить

Миров распахнутые двери.

Все ждут весну. Уже не страшно

Осознавать, что мы нетленны,

И что звезды светлее нашей

Не вспыхнет ни в одной вселенной.

с. Звягино, Московская область

Григорий Бондаренко МЫ МОГЛИ БЫ ВОЙТИ В ИСТОРИЮ

Стоит ли задумываться об истории, когда живёшь в её водовороте и не понимаешь, что где-то ситуация может быть совсем иная? В глубине амазонской сельвы, или в сонном средневековом японском городке вы, конечно, окажетесь вне истории, предоставленные самим себе. Изначальное безвременье примитивного общества плавно переливается в безвременье общества постисторического, о законах которого мы мало что знаем. Скандальность истории заставляет среднего европейца от этой истории отказаться, по-страусиному закопать голову в песок безвременья. И это уже не политкорректность — это формирование чётких законов жизни современного человека, в которых от раннего подъёма до расслабленного досуга, включая напряжённую работу, нет места рефлексии, исторической в том числе. Тогда становится закономерным, что американский или русский молодой современный человек не сможет вам сказать, как звали его прадеда, чем он занимался и где жил.

Конечно, строительство универсальных модернистских империй в Штатах или в Советском Союзе во многом и привело к этому положению вещей. Но всё-таки что-то случилось и в последнее время. Наступили ли для многих из нас девяностые годы вообще, не говоря уже о заоблачном двухтысячном? Девяностые в глазах среднего советского человека восьмидесятых должны были стать своеобразным трамплином в светлое и неописуемое будущее XXI века. До сих пор забыта и требует нового прочтения вся советская фантастика и футурология семидесятых-восьмидесятых. В целом это был, бесспорно, левый проект: полёты в космос, сверхскоростные средства передвижения, манипуляции со здоровьем и продолжительностью жизни человека. О душе и ответственности задумывались немногие.

Такие девяностые и не наступили никогда, жизнь для многих остановилась в восемьдесят девятом году, а дальше началось выживание. При этом я не говорю, хорошо это или плохо. Как справедливо писал недавно Дмитрий Поляков, России, видимо, перед смертью дали возможность причаститься: отсюда некоторое подобие духовного возрождения. По большей мере признаки его очень внешние, с одной стороны, и лицемерные, с другой. Но даже происходящее заставляет людей вспомнить свои корни и восстановиться, осознать собственное место в череде своих предков, мест и событий, связанных с ними. Я не говорю здесь даже о христианской метаистории, речь идёт просто об истории конкретных русских семей, родов, местностей или институтов. Части народа была дана возможность обернуться назад и встретиться взглядом со своими праотцами. Есть ли у этого возвращения какое-то будущее, хоть малейшая перспектива? Над этим вопросом очень интересно думать, но вряд ли можно его редуцировать, т.е. попросту дать ответ.

Интересно подметить только, что одновременно с западным откатом в постисторию, часть русских открывается в собственное прошлое, т.е. в историю классическую (а не модернистскую). Мы можем увидеть здесь две грани одного и того же процесса, которые просто по-разному отражают общий ужас от апостасийного настоящего. Маячок апокалипсиса светит в разные окна по-разному: в одном окне, украшенном разноцветными средневековыми витражами, он причудливо разбивается на все цвета радуги и призывно манит разнообразием выбора, в замутнённом окне высокого офисного здания он кажется восходящим солнцем демократии, а в разбитом окне русского дома он горит нестерпимо ярким мертвящим светом. Мы отворачиваемся, потому что не в силах смотреть вперёд, а наши ближние, завороженные и не успевшие отвернуться, стоят вокруг соляными столбами.

26
{"b":"131013","o":1}