Литмир - Электронная Библиотека
Содержание  
A
A

Прошёл к выходу, осторожно влез в сапоги, оказавшиеся ему велики — размеров на пять, подхватил на руки табурет со всем тем, что на нём размещалось, и побрёл к парнику.

Бочку нашёл, табурет рядом с ней поставил, потрогал — тёплая. Камень пощупал, на котором стояла бочка, — тоже тёплый, почти горячий. Вот оно как, тепло прямо из земли прёт! Хорошо это, с одной стороны. А с другой — вдруг как вулкан какой рванёт наружу?

Расположился со всеми удобствами, искупался, ноги обработал, перевязал, где надо.

А что, полегчало, бодрость в организм вернулась!

Отца Порфирия обнаружил на солнечной полянке, прямо за церквушкой.

На поляне стоял хлипкий столик, скамья, на скамье сидел батюшка, опять же голый по пояс, босой, в одних холщовых портах.

Столик был завален разнообразным инструментом: пила, рубанок, напильники, гвозди. Отдельно, на краю стола, размещались рыбацкие снасти: бобины со шнурами, грузила, крючки, мушки.

— Здравствуйте, отец Порфирий! — поздоровался Ник. — Спасибо вам за всё! Извините, вчера не успел поблагодарить, очень уж устал. Ещё вот — прямо у вас на столе уснул, простите покорно!

— Пустое, — отмахнулся батюшка. — И говори со мной нормальным языком, как с обычным человеком! Лады? Ну, тогда давай поздороваемся, как у русских людей принято!

Встал, протянул толстенную ручищу. Рукопожатие у батюшки крепким оказалось, у Ника даже ладонь свело.

На кисти священника было вытатуировано: «Олежка», а ещё чуть повыше: "Балтийский Флот" и якорёк синий, крошечный.

"Теперь понятно, почему Шняга с тобой дружил, — смекнул Ник. — Моряк моряку — друг, товарищ и брат на все времена!"

Батюшка опустился обратно на скамью и принялся усердно обрабатывать наждачной бумагой деревянный катамаран: полметра в длину, сантиметров тридцать в ширину, с двумя поперечными планками.

— Знаешь, что это? — спросил небрежно.

— А то, — так же небрежно ответил Ник. — Обычный «кораблик», снасть для ловли рыбы. Вот к этой скобке шнур толстый привязывается, метров семьдесят, к шнуру в трёх метрах от «кораблика» поводков штук шесть-семь, в полутора метрах друг от друга. Правильно?

— Верно, — кивнул головой отец Порфирий. — Вот тебе «кораблик». Для вас и делал. Шнуры разные забирай, тут вам хватит. Вот мушек у меня мало совсем, пять штук только осталось. Так что ещё с десяток наделай на всякий случай, вот — коробочка с крючками.

Ник взял со стола одну из мушек, спросил, разглядывая на свет:

— Из чего вы их таких, батюшка, делаете? Что это — красной ниткой перетянуто?

— Основное — это оленья шерсть. А вот это человеческий волос, лучше всего интимный женский, понимаешь, о чём это я? — весело подмигнул отец Порфирий.

— Интимный женский? — искренне удивился Ник. — Здесь и его достать можно?

— Здесь нет, — сразу погрустнел батюшка. — Мне его Шняга доставлял, он мастаком по этой части был. Вот и вчера должен был подвезти. Я уже для него и шкурок песцовых приготовил с десяток, три чернобурки. Да вот оно как получилось…

Помолчали скорбно с минуту.

Чтобы как-то сгладить неловкость момента, Ник поинтересовался:

— А Лёха у нас где?

— Лёха? — переспросил Порфирий. — Ты это про Алексея? Вон в той стороне — видишь дымок? Это он оленину коптит. У меня полтуши было в заначке, на леднике. Под вашей избушкой тоже ледник имеется, только маленький очень, с десяток хариусов всего и влезет. Потому и коптит. Ничего, управится до вечера.

Посидели ещё на солнышке с часик, болтая о том, о сём.

Рассказал батюшка Нику о тепле, идущем из земли, о том, чем теплица от парника отличается.

— Теплица, отрок, она только от солнца греется, а у меня под каждым парником по полтонны оленячьего навоза зарыто. Преет тот навоз, «парит», дополнительное тепло получается. Понимаешь? Я так думаю, что у меня здесь не то что помидоры, дыни самаркандские вызревать будут!

Спросил Ник священника и о причинах, по которым тот здесь поселился в полном одиночестве.

— Гордыня всему виной, — коротко ответил отец Порфирий. — Гордыня и ревность глупая, беспричинная. Но это я только недавно понял, поздно уже переигрывать что-либо…

Прощались на следующее утро.

— Вот, всё, что могу, отроки, не обессудьте, — сказал на прощанье батюшка. — Оленина, полпудика муки, соль, картошки пару килограмм, крупа пшеничная. Из одежды — сапоги, два бушлата старых. Ещё вот спичек два коробка, махры кисет. Из оружия только две гранаты предложить могу, отобрал как-то у чукотского шалопая местного, вернее — шалопайки. Ещё микстуры в горошках возьмите, от температуры. Просроченная она, правда, уже лет десять как, да ничего — работает ещё. Ну, и в завершение — фляжка спирта, как полагается. На этом — амба. Ступайте себе с Богом! Да, сторожитесь постоянно: с месяц назад со стороны той избушки выстрелы были слышны. Целое утро стреляли безостановочно. Выстрелов двести насчитал, почитай…

— Странно это, — поделился Ник своими сомнениями с Сизым, когда отошли от священника метров на тридцать. — Считалось, что для нас здесь — самое безопасное место. Сожгли «пятнистые» осенью буровую да и ушли. Нынче им тут делать совершенно нечего. Но тогда кто месяц назад на реке устраивал стрельбы? Ничего не понимаю!

— Да, запросто может случиться, что прямо к чёрту в зубы прёмся, — согласился Лёха. — На тризну беспощадную, кровавую…

Глава десятая

Река Паляваам

Вышли очень рано, по холодку, помня о вчерашней жаре и злобных слепнях. Ник часто оборачивался и махал отцу Порфирию рукой. Действительно, мировой мужик! Прав был безвременно утонувший Шняга.

Бодро шагалось. Саднили, правда, вчерашние потёртости и порезы на ногах, кашель простудный время от времени пробивал. Но, в целом, эти мелочи не печалили вовсе. Потому как вниз спускаться — это вам не вверх карабкаться! Огромная разница мироощущения — с колокольни философской рассуждать если.

"Это я Банкина наслушался, философа доморощенного, — решил про себя Ник. — Вот и лезет в голову чушь всякая. Где-то сейчас Гешка, Вырвиглаз? Добрались уже до своей речки Белой или до сих пор в Анадыре штаны успешно просиживают?"

Неожиданно начался мелкий противный дождик. Над долиной Паляваама ещё светило солнце, а со стороны перевала дружно наползали скучные серые тучи.

Пришлось ускориться. Сперва просто быстрей шли, потом уже побежали, опять на шаг перешли, снова побежали…

— Наддай! — командовал Лёха, хотя и считался подчинённым по штатному расписанию. — Шевели помидорами, подельник! Промокнем ведь на хрен!

Ник и шевелил, по мере сил.

Когда силы закончились — устроили привал, отдышались.

Нашлась минутка и пейзажем чукотским полюбоваться. Нежно-зелёная тундра, серебряные полосы Паляваама, за ними — овальное озеро сиреневого цвета, ещё дальше — покатые сопки: под солнечными лучами, пробивающимися сквозь тучи, лазоревые, с фиолетовой паволокой…

А это что такое? Вдоль берега реки, на пределе видимости, неторопливо передвигались два крошечных всадника.

Сизый долго всматривался вдаль, заслоняясь ладонью от солнца.

— Да это просто чукчи, — успокоил. — Чешут куда-то, по своим делам чукчанским. Как говорится: "Мне нужна сегодня передышка. Надоело — пьяною быть в хлам. И брела куда-то вдаль мартышка. По своим, мартышечьим делам". Их тут много. Даже поговорка такая есть: "На сто вёрст — ни души, чукчей не считая". Странно только, что эти верхом на оленях едут. Обычно они и зимой и летом на упряжках передвигаются, на нартах в смысле. Снега летом нет? Ну и что? У чукчей специальные летние нарты имеются, лёгкие — одной рукой поднять можно. Запросто по летней тундре бегут, по травянистой только, пень ясный, не по каменистым нагорьям. И оленей в них впрягают, и собак используют. Вообще-то я к ним, к чукчам то есть, нормально отношусь, без отвращения. Иногда и нормальные среди них попадаются, с правильными понятиями. Вот только бабы у них страшные…

28
{"b":"129218","o":1}