На зоне Петру пришлось солоно. Шла самая середина «черных девяностых», за колючкой властвовали «отморозки», недостреленные оперативниками и коллегами из более удачливых ОПГ.[11] Побои, суровый климат и скудный паек быстро «подарили» Петру туберкулез. И быть бы ему досрочно освобожденным по состоянию здоровья, но не вынес «доход» Возжаев издевательств «актива наоборот», смастерил в слесарке при деревообрабатывающем цехе заточку из сварочного электрода – и всадил ее в легкое Бубы, двухметрового «бригадира» сызранских бандитов, верховодивших на зоне.

Петра кинули в карцер, потом перевели в БУР.[12] Следствие оказалось скорым – всего три дня. К старому сроку добавили шесть лет. «Сдохнешь ты, парень, – равнодушно сказал в больничке лагерный врач. – С такой формой туберкулеза, как у тебя, больше года не живут». И отправился зека Возжаев в соседнюю зону – сидеть и умирать.

Но Петр выжил. Почему – он и сам не знал. Вроде особо ничего и не делал. В Бога как не верил, так и не стал завсегдатаем зоновской часовни, подобно многим другим зекам. Таблетки лечебные жрал, когда давали, а нет – ну и не надо. Работал по мере сил. Трогать его теперь опасались – воровская молва широко разнесла окрест слух, что «Возжа псих».

Единственное, чем отличался Петр от других заключенных, – он смотрел в небо. При первой же свободной минутке запрокидывал голову и созерцал низкие сибирские облака, прислонясь спиной к стене или столбу курилки. Смотреть в небо его научил еще в детстве слабоумный брат. Маленький Павлик мог часами наблюдать за небосводом, улыбаясь самой светлой и доброй из своих улыбок. Петр как-то попробовал – и почувствовал, как легко и свободно становится душе. Потом он забыл про это странное времяпрепровождение, но вот прижало, жизнь скрутила его в бараний рог – и сами собой вспомнились чувство свободы и радость, возникающая как бы из ничего, просто от вида обычных кудлатых облаков.

Отполз, сам собой рассосался, «редуцировался», как сказал удивленный врач, туберкулез. Шло время, катились годы. Петр почти ни с кем не разговаривал, жил особняком, замечаний не имел, работал потихоньку в мастерской да писал матери раз в месяц короткие, на полстраницы, письма. Когда пришел срок выходить на свободу, он даже не особо обрадовался – разучился.

«Откинувшись», Петр схоронил мать и остался жить в покосившемся родительском доме, ухаживая за братом и ведя немудреное хозяйство. Огород, лес, куры, нет-нет да и кое-какая работенка для дачников летом – Петр не пил, притязаний особых не имел, и братья как-то жили, коротая год за годом.

Павел, натянув пропахшую потом фланелевую рубаху и тренировочные штаны с отвисшими коленками, снова вышел на крыльцо и замер, уставившись в серое небо. Петр в окно кухни увидел брата, ругнулся, распахнул дверь:

– В дом иди, каша стынет!

– Бесы! – надрывно произнес Павел, указывая рукой в сторону речки Камаринки. – Бесы идут! Косы несут! Всех косить будут. Всех! А-а-а-а!

– Ох ты господи. – Петр еле успел подхватить отяжелевшее тело брата, сунул в оскаленный рот первое, что попалось под руку, – батожок, которым притворял дверь. Приступы падучей случались у Павла редко, иной год и вовсе без них обходился, и всегда предшествовал им сильный испуг.

– Ы-ы-ы! – хрипел брат, выгибаясь дугой. На губах показалась желтоватая пена. – А-а-а-ах! Ы-ы-ы-ы…

– Тихо, Павлушка, тихо… – шептал в заросшее волосами ухо Петр, а про себя удивлялся – что произошло? Когда прошлым летом Павел напугался озверевшего кобеля-ротвейлера, привезенного в деревню кем-то из дачников, – это понятно. Пару лет назад тоже был случай – пьяные придурки из Завалишина приперлись в Разлогово на «КамАЗе» и едва не задавили брата. Но теперь-то что? Какие бесы?

Минут пятнадцать Павел бился в судорогах, потом обмяк, глаза закатились. Оттащив брата в дом, Петр свалил его на материну никелированную кровать, укрыл латаным байковым одеялом – после приступа того начинал бить озноб.

Но и в бреду Павел еще долго выстанывал: «Бесы идут! Косы несут! А-а-а-а…» – и успокоился только к закату, когда багровое солнце скатилось к далекому темному лесу…

«Специфика нашей работы заключается в том, что мы не можем себе позволить жить так, как это делают другие граждане нашего государства. Мало того, именно потому, что у нас нет ни праздников, ни выходных, они есть у всех остальных», – сказал Чеканин своим сотрудникам тридцатого декабря. Смысл этой пафосной и витиеватой фразы сводился к простому и понятному приказу: Новый год отменяется!

Впрочем, Тамаре повезло больше других. Джимморрисон и Карпухин встречали праздник «на объекте», Вершинин накануне вылетел в Германию «пощупать Хорста Убеля», остальные – кому выпало дежурить в управлении, кому – поступить в распоряжение «главного офиса» на «усиление антитеррористической активности». И лишь стажер Поливанова, до десяти вечера тридцать первого числа просидев в кабинете Чеканина, успела добраться домой до двенадцати.

Полковник задержал Тамару, изучая подготовленное ею досье. Внимательно просмотрев его, он остался очень недоволен. Нет, не тем, что работа выполнена плохо, а тем, что теперь вопросов по «спецблоку 500» стало еще больше, а ответов, увы, не прибавилось.

– Это же абсурд! – бушевал Чеканин. – Буквально у нас на глазах гибнут люди, в том числе наш собственный сотрудник, а мы не имеем ни одной зацепки! При этом яснее ясного, откуда растут ноги, но формально никаких обвинений у нас нет. Плохо работаем! Плохо и даже отвратительно! Вот ты, душа моя, собрала гору информации, – твердый палец полковника уперся в пухлый том досье, – а что на выходе? Ноль! Зачем хозяину гвардов архив «Ананербе»? Как не знали, так и не знаем. А что знаем? Что в том архиве, теперь уже совершенно точно, может быть и перо жар-птицы, и меч-кладенец, и список соратников графа Сен-Жермена, и просто сотни килограммов бумаги, исписанной шизофрениками вроде Вилигута.

– Может, все же попробовать получить разрешение на работу в архиве? – тихонько спросила Тамара, задумчиво помешивая ложечкой чай.

– Да разрешение получить не проблема, – хмыкнул Чеканин. – Нельзя, понимаешь? Спугнем. Противник у нас уж больно изощренный. Я боюсь, как бы они «Недреманные очи», что Карпухин со Стекловым ставят, не учуяли… Впрочем, ладно, это все лирика. Что со «спецами»?

– Пока ничего, – ответила Тамара. – Молчат.

– Сегодня же свяжись с ними сама и запроси состояние дел, – распорядился полковник и отпустил девушку. Тамара помчалась домой, где ее закрутила новогодняя кутерьма, и только к трем часам ночи она вспомнила о приказе Чеканина.

Коммуникатор, выданный Тамаре, являлся вершиной отечественного хайтека и представлял собой довольно увесистую плоскую коробку из черной пластмассы. Если открыть крышку, внутри обнаружатся узкий жидкокристаллический экранчик, телефонная клавиатура, кнопки приема и передачи, динамик, наушники и гибкая трубочка микрофона. В общем и целом весь прибор производил впечатление унылой кондовости, если бы не одно «но» – он работал со всеми форматами связи, имел устойчивый сигнал вне зависимости от своего местонахождения, даже под землей, шифровал разговор и самостоятельно менял частоты в произвольном порядке, избегая пеленга и попыток радиоперехвата.

Тамара, плотно закрыв дверь в комнату, включила коммуникатор, набрала номер Мыри и утопила кнопку «Соединить». Некоторое время ничего не происходило, потом в наушниках тягуче зазвучали гудки. Тамара терпеливо ждала, следя за секундной стрелкой на часах. Прошла почти минута, когда наконец она услышала недовольный голос домового:

– На связи.

– «Стрела», я «Колчан», – сказала девушка. – Сообщите местонахождение и уровень выполнения задания.

– Сплю я. Здеся, на базе, – проворчал Мыря. – Задание делается. Слышь, девка, ты нас не тормоши без дела, поняла? А начальнику передай: все будет в ажуре. Отбой.