Грохотали за окнами петарды, ночное небо над Москвой расцветало огненными цветами фейерверков. Собравшаяся на бульваре толпа встречала каждую вспышку радостными криками. За дверью громогласно похохатывала тетя Таня, бубнил телевизор и звенела гитара.

Соня уселась за стол перед компьютером и, чтобы не слышать всей этой новогодней феерии, натянула на голову наушники. Ткнув курсором в папку «My music», девушка выбрала любимую «Мельницу», на которую «подсадила» в прошлом году весь «Морион», и нажала кнопку плеера, загадав: «Какая песня выпадет, такой год и будет!» Выпал «Горец».

Эта в общем-то не особо затейливая песенка на стихи Роберта Бернса обычно не трогала Соню. Но сейчас, вслушавшись, она вдруг расплакалась и тут же разозлилась на себя за эти слезы. Не дослушав, девушка в сердцах принялась тыкать стрелочкой курсора в крестик окна плеера, чтобы закрыть его, но промахнулась и попала на ярлык папки «Фото. Морион», размещенной на десктопе. Иконки файлов пестрой россыпью развернулись перед Соней, и, поддавшись какому-то наитию, она зажмурилась и нажала наугад.

Разлепив мокрые ресницы, Соня вскрикнула – с экрана на нее смотрел улыбающийся Олег Марьин, а в наушниках Хелависа заканчивала песню:

…Новогодняя ночь катилась к финалу. Город затихал, лишь на окраинах, в спальных районах, да возле студенческих общаг время от времени взлетали в еще по-ночному темное небо редкие огненные стрелы салютов. Самые молодые и стойкие заканчивали праздничную вахту, остальные уже спали, и многоэтажные дома высились темными айсбергами, подсвеченными мертвенным светом уличных фонарей.

Известный на всю Сретенку алкаш Серега, зябко переминаясь с ноги на ногу, дежурил у подъезда, дожидаясь какой-нибудь припозднившейся веселой и сердобольной компании, чтобы поздравить людей с Новым годом и получить от щедрот халявную порцию спиртного. Он встрепенулся, когда у «красного» дома мягко затормозил большой черный «майбах», приземистый, вальяжный, похожий на холеного персидского кота. Серега рванулся было к машине, но тут едва слышно открылась передняя дверца и из машины выбралась пожилая женщина в пуховом платке, оранжевом дворницком жилете и валенках с галошами. С удивлением узнав в женщине дворничиху из соседнего двора, суровую тетю Клаву, Серега вздохнул и рысцой двинулся прочь – попытать счастья у ночного ларька.

…Соня проснулась от тихого, но настойчивого стука в окно. Комната тонула во мраке. Машинально глянув на светящийся экранчик часов – 5:32, девушка соскочила с кровати. Пол оказался неожиданно холодным, и, поджимая пальцы, Соня босиком проковыляла к окну, отдернула занавеску, вгляделась в полумрак…

Ночью шел снег, и теперь все вокруг было покрыто пушистым белым покрывалом. Чуть в стороне тихонько ворчала двигателем черная машина, а прямо под окном Соня увидела тетю Клаву, у ног которой жалась маленькая лохматая собачонка. Дворничиха поманила Соню – мол, выходи.

Вскарабкавшись на широкий подоконник и едва не свалив горшок с мамиными цикламенами, девушка распахнула форточку и негромко спросила:

– Что случилось?

– Олег нашелся, – просто ответила тетя Клава. – Выходи, девонька, разговор есть.

– У нас спят все! – цепляясь за холодную раму, сказала Соня.

– Время не терпит, Сонюшка. Поспеши, голуба. Ждем. – И тетя Клава пошла к машине, из-за руля которой выбралась высокая красивая женщина, вся в черном.

Закусив губу, Соня спрыгнула с подоконника, не зажигая света, натянула джинсы, свитер, осторожно открыла дверь в коридор и прислушалась. В квартире царила сонная тишина. Родители в спальне, тетя Таня в зале, Играйка на коврике в прихожей – все спали.

Прокравшись на цыпочках к двери, Соня сунула ноги в сапожки, накинула отцов пуховик и отомкнула замок. Притворив входную дверь, она сбежала по ступенькам и выскочила из подъезда.

Женщины ждали ее возле машины. Высокая курила, изящно держа в отставленной руке дамскую трубку с длинным мундштуком. Тетя Клава, нагнувшись, гладила ластившуюся у ее ног собачку.

– Здрасте, – кивнула красавице с трубкой Соня и повернулась к дворничихе: – С Новым годом, теть Клав! Где Олег?

Старушка подняла осунувшееся, печальное лицо и развела руками:

– Да вот же он, Сонюшка. Вот он…

И в неярком свете дворового фонаря увидела Соня Разумовская, что казавшееся ей собакой существо на самом деле маленький человечек, косматый, с кривыми ножками и заросшим шерстью лицом. С этого лица глянули на нее большие тоскливые глаза, в которых застыли слезы; руки с крохотными грязными пальчиками протянулись к девушке, норовя вцепиться в полу пуховика, а кособокий рот промычал что-то нечленораздельное.

– Мамочки… – прошептала Соня и без чувств упала в пушистый новогодний снег.

Петр, налегая обеими руками, крутил колодезный ворот. Мокрая цепь наматывалась на деревянный барабан. Еще с десяток оборотов – и появится мятое ведро, полное темной студеной воды. Петр спешил. Павел уже проснулся и теперь, наверное, слоняется по холодной комнате в поисках старшего брата.

Перелив воду в тридцатилитровый бидон, утвержденный на скрипучей тарантайке, Петр двинулся по тропинке к дому, чья засыпанная снегом крыша возвышалась над сугробами. Сейчас надо будет успокоить Павла, затопить печь, поставить кашу, вскипятить чайник. Простой, выверенный многими днями жизни утренний ритуал. Здесь, в забытой Богом и людьми деревеньке Разлогово, он обретает особый, многозначительный смысл. Если ты носишь воду, разжигаешь дрова, готовишь еду – стало быть, ты есть, ты существуешь. Иного способа доказать свое бытие вселенскому мирозданию попросту нет.

Павел, как всегда, с радостной улыбкой, выглядевшей нелепо на небритом, опухшем со сна лице тридцатипятилетнего мужика, в одном исподнем встречал брата на покосившемся крыльце. Судьба уготовила ему пожизненную роль деревенского дурачка, того, кто вызывает бабью жалость, брезгливую снисходительность мужчин и страх малых детей. Судьба промахнулась. Нет теперь зимой в Разлогове ни старого, ни малого. Все население деревни – лишь они, братья Возжаевы, старуха Иваниха, что живет за давно закрытым зданием магазина, да «пан спортсмен» – чудаковатый дачник лет шестидесяти, не покидающий свой обитый вагонкой дом ни зимой, ни летом.

– Иди оденься! – прикрикнул на брата Петр, взгромождая бидон на потемневшую от времени лавку в сенях. – Да рожу умой, смотреть страшно. Сколько раз говорил: человек гигиеной силен. Запустишь себя – все, считай, в зверька превратишься, в животное.

– Животное, животное! – радостно прогукал Павел, однако послушно побрел в дом.

Брата он слушался и боялся. Петр вернулся в родное село шесть лет назад, как раз поспев к похоронам матери. Был он тогда худым – в чем душа держалась? – и злым на весь белый свет. Еще бы, ни за что отсидел Петр девять лет в далекой сибирской колонии строгого режима. Срок он получил сразу после армии, ввязавшись по пьяному делу в драку на танцах. В клубе поселка Завалишино, что в двух десятках километров от Разлогова, танцы случались каждую субботу, и собирались на них парни и девчонки со всех окрестных деревень. Драки там были делом нередким, но Петру «повезло» – он ввязался в разборку между пацанами из соседнего Карасева и дагестанцами, что после развала Союза массово заселили Завалишино. Приезжих было меньше, но держались они дружно и всегда были охочи до драки. Бились на задах клуба, у дровяников. Карасевским сильно досталось, кто-то из них, забежав в клуб, кликнул на подмогу «всех русских пацанов». Петр не утерпел, бросил в середине танца Люську Решетникову, на которую имел уже виды, и ломанулся из клуба. Кавказцы, видя, что дело оборачивается для них безоговорочным разгромом, схватились за ножи. В итоге порезали пятерых местных, причем двоих – насмерть. Но следователь оказался родом из Махачкалы и так повел расследование, что убийцы получили совсем маленькие срока, а то и условное наказание, как превысившие рамки необходимой самообороны, а вот карасевские парни и Петр огребли на всю катушку, кто пятерик, кто восемь лет – за «разжигание межнациональной розни».