– Такой базой будет «Кошкин дом»?

– Да. Но прежде мне понадобится помощь в трафике. У вас ведь есть свои люди на таможне?

– У меня есть свои люди и в Министерстве обороны, – хмыкнул Канаев. – Куда как проще задействовать их и получить доступ в этот ваш спецблок легально.

Старик нахмурился.

– Леонид Дмитриевич, если бы все было так просто, я бы к вам не обратился. Архив «Ананербе» опечатан и находится под личным контролем первых лиц вашего государства. Доступ в него запрещен. Есть вещи, которые нельзя купить за деньги. Да-да, уж поверьте старому человеку, есть. И «спецблок 500» – одна из них. В начале девяностых годов, возможно, что-то и получилось бы – тогда ваши правители… Впрочем, это все уже детали. И раз мы их обсуждаем, стало быть, вы согласны?

Канаев посмотрел на подернувшиеся седым пеплом угли и ничего не ответил.

Неделю Соня ходила как в тумане. Исчезновение Олега, а потом и то, к чему она прикоснулась, чему стала свидетельницей в дворницкой тети Клавы, повергло девушку в сомнамбулическое состояние. Соня плохо помнила, что она говорила Борману и остальным морионцам про Олега, как врала его родителям об отъезде сына. Но, наверное, именно из-за этого вот транса ей и поверили, не может один человек так уверенно обманывать, если дело идет о жизни другого человека. «Он уехал. Вернется через месяц, – сказала Соня. – Он мне позвонил из Челябинска. Говорит – так надо, это очень важно».

Отец Олега поехал вместе с девушкой в милицию, и там Соня повторила свои показания. Тучный майор с неприятными, сальными глазками записал слова Сони в протокол и развел руками – мол, дело-то темное и оснований для всероссийского розыска нет никаких. Парень взрослый, семнадцать лет. Захотел – уехал. Может, вы вот, родственники, и виноваты, создали невыносимую домашнюю обстановку. Марьин-старший только рукой махнул, но когда они покинули здание ОВД и вышли на улицу, он сказал Соне, глядя в глаза:

– Я не знаю, что у вас произошло. Но запомни – если тут твоя вина и с Олежкой что-то случилось, я этого так не оставлю. Поняла?

Соня с облегчением кивнула – и снова погрузилась в вязкий кисель из собственных мыслей и чувств. Она многого не понимала, но главное осознала четко: мир вовсе не такой, каким казался ей все годы жизни. В нем существуют и действуют силы, не подвластные никому, кроме отдельных избранных вроде тети Клавы. Силы эти дают власть, неограниченные возможности и новые знания, нужно только овладеть ими.

Однажды ночью Соня проснулась с лихорадочно колотящимся сердцем. Во сне она увидела Олега. Он тонул в болоте, и мерзкая жижа уже почти полностью засосала его. Из грязи торчала только облепленная ряской голова и правая рука. «Помоги-и!» – хрипел Олег, шаря рукой в воздухе. Соне особенно хорошо запомнились пальцы – сбитые, с обломанными, кровоточащими ногтями. Она попыталась спасти его, шагнула с твердой земли в затхлую воду – и тут же нога ее провалилась по колено. Соня закричала, рванулась назад и выбралась из болота. А там, где только что был Олег, лишь бурлила грязная вода и лопались пузыри зловонного газа…

Утром Соня пошла к тете Клаве. Дворничихи дома не оказалось, пришлось обходить соседние дворы. Старушка обнаружилась возле детского сада – мела дорожку от остановки до ворот.

– А-а, пришла, – хмуро глянув на Соню, кивнула златея. – Сон принесла. Знаю. Дурной сон. Прямой, как моя метелка. Худо Олегу, а если ты полезешь – и тебе худо будет. В церкву сходи, помолись Богородице. Да ты крещеная, нет?

Соня молча сунула руку под шарф, вытащила и показала золотой крестик.

– Хорошо, – смягчилась дворничиха. – Ступай, девонька, не мытарь меня. Крепко изурочили твоего парня, и никак я не найду, кто ж сейчас такую чаровень осилит. Будут вести благие – я сама тебя найду, а допрежь того не тревожь меня понапрасну.

В церковь, старинный храм Успения Пресвятой Богородицы, Соня сходила в тот же день. Почти час простояла она в приделе Иоанна Предтечи, глядя на темные лики, сурово взирающие на нее с икон. Простояла да так и не смогла толком ни молитву прочитать, ни обратиться к небесным владыкам с внятной просьбой.

С тяжелым сердцем вернулась она домой и тут только поняла, что гложет ее и не дает сосредоточиться одна мысль. Даже не мысль, а мыслишка, причем подленькая, – получается, что Олег Марьин пусть и таким ужасным образом, но все же добился своего, заставил Соню думать о нем, переживать и страдать…

Ватажники ходили на промысел только по ночам. Показаться при свете дня в своем истинном обличье незнати не могли, но, набросив личину, свободно ходили по городу. Личин этих имелось великое множество. Кукан в ворону серую мог перекинуться, Горох кошкой оборачивался, Два Вершка – шавкой облезлой. Давло крысой бегал, а матуха Вошица сорочьи перья отпускала и летала на легких крыльях над Первопрестольной, на диво личеням, гадающим, откуда взялась в городе лесная птица. Еще незнати умели в кучи праха превращаться, и нес ветер тот прах по-над улицами, пугая прохожий люд.

Да вот незадача – чтобы отпоры добыть, цепкие пальцы да чародейство надобны, а этого обертыши не имели, личины делали их во всем подобными зверям да птахам. Отпоры же незнатям сильно требовались. Без них сидеть им в неволе у Коща-гладеня до скончанья века. Но не всякий ключ-отпор для выкупа годился. Лишь те, что с живого личеня, человека душного, сняты, те, что несут в себе след теплый, хранят память о жилище либо повозке самобеглой, что личень отпирал-запирал, в дело шли. Зачем Кощу эти запоры – про то незнати не ведали. Однако говорила старуха Алконостиха, что по всему граду Москову сотни ватаг на гладня трудятся, еженощно собирая для него дань богатую.

…Махоня сидел у очага, кроша костяным ножом в котел очистки картофеля и мерзлую морковь. Уже седмицу жил он в логове, под крылом матухи Вошицы. За время это был шипуляк и бит, и руган, и на смех поднят не единожды. Худо. Невольничья доля тяжела, и нет никакой возможности уйти, сбежать от злых да скорых на расправу ватажников. Чары, что на Махоне лежали, руки-ноги сковывали, голову туманили. Плакал по ночам шипуляк тихими слезами. Днем же все больше по хозяйству хлопотал – кашеварил, логово мел, крыс ловил, пауков да тараканов.

Если б говорить мог Махоня, может, и полегче ему жилось бы, да вот беда – маялся шипуляк немотой, ни слова не мог вымолвить. Откуда эта напасть, он не знал, как и не помнил, как оказался в грязной и вонючей норе Алконостихи. Прошлое заволакивал туман, и бродили в том тумане смутные тени не то незнатей, не то личеней.

Нож в руках Махони замер, на глаза набежали слезы.

– Эй, телепень худорукий! – зарычал Давло, заметивший, что шипуляк пригорюнился. – Уснул, что ли? Шевелись давай, жрать охота!

Тяжелая сучковатая клюка торопня огрела Махоню по спине. Он съежился и снова склонился над котлом. Знобкий сквознячок пробирал до костей. Чадило в очаге тряпье, подобранное Горохом прошлой ночью. Другого топлива незнати не принесли.

Плеснув в котел воды, шипуляк повесил его на крюк и принялся раздувать огонь. От едкого дыма он кашлял, а проклятые тряпки все никак не хотели разгораться. И когда он уже совсем отчаялся, пламя наконец вспыхнуло, жадно облизав закопченные бока котла.

Можно было немного передохнуть, посидеть в сторонке, на дырявой кастрюле, заменявшей Махоне сиденье.

Ватажники валялись на лежанках, лениво переговаривались. До вечера было еще далеко, на улице – холодно. Матуха с утра умелась к своей товарке, овинихе Протыре, что обитала по соседству, в подвале высотного дома в Котельниках.

– Хэй, братие, а не жевануть ли нам? – подал вдруг голос Кукан, потряхивая берестяным туеском. Незнати оживились, Два Вершка соскочил на пол и босиком подбежал к заводнику.

– Давай, брат Кукан, жеванем!

– Может, остережемся? – с сомнением проговорил Горох. – Матуха узнает – беда будет.

– А как она узнает? – Кукан весело блеснул из-под шляпы глазами. – Ты, что ли, усатая морда, закладешь?