Зерем из оболочек, которыми окружил их Повелитель Драгоценностей, и гневно сказала Ягани

Зерему:

— Почему ты не предупредил меня, что в твой план посвящен еще кто-то?

— Ты — не актриса, но Леди, — отвечал ей Зерем. — Ты не смогла бы сыграть свою роль,

как должно. А Повелитель Драгоценностей, увидев, что ты сражаешься не в полную силу, почуял

бы подвох.

— А если бы я убила его, и через то открылось бы, что никакого отношения Алгарсэн не

имеет к происходившему в Эссенлере? — Спросила Ягани. — Что было бы тогда?

Пожал плечами Повелитель Бестий.

— Нетрудно сказать, — отвечал он. — Ты понесла бы наказание, как убийца.

Захотела тогда Ягани рассечь огненными клинками душу и тело Повелителя Бестий, а прах

его   развеять   по   ветру,   но   прочие   Лорды   не   позволили   ей   этого.   Обернулась   тогда   Ягани   к

Джордмонду и Тарнаалю.

—  И   это   —   тот   закон   и   то   правосудие,   которые   вы   столь   высоко   превозносите?   —

Спросила она их.

—  Не знали мы ничего о замыслах Зерема, — отвечали ей Лорды, — иначе, без всякого

сомнения, постарались бы остановить его.

— Я выхожу из Совета, — сказала им Танцовщица. — И ни в чем более не будет вам от

меня помощи.

Некоторые пытались утишить ее гнев, но не преуспели в этом. В сильном раздражении

покинула их Ягани и скрылась в своем огненном царстве.

Сказал Джордмонд:

— Трудно назвать благородным поступок Лорда Зерема, однако все мы перед ним в долгу

за   то,   что   он   помог   нам   разоблачить   предателя.   Следует   помочь   ему   в   восстановлении   его

цитадели.

Сказал Зерем на это:

— Я справлюсь и сам. Лучшая от вас будет помощь, если вы все немедленно покинете мои

владения.

Когда ушли Обладающие Силой из его земель, сказал Келесайн Тарнаалю:

— Твой меч сломан. Примешь ли ты от меня другой клинок, как дар?

Сказал Тарнааль:

— С радостью.

Тогда  отправился Келесайн со своим  старшим учеником, Наврандом,  в кузницу, и там

приступил к работе, призвав к себе нескольких искусных альвов. И сотворили они меч из серебра,

и наделили его волшебством света, и покрыли лезвие меча многими рунами. Но сказал Келесайн,

взяв в руки этот меч:

— Недостаточно он хорош для Ангела-Стража. Не обрадуется он такому мечу и неумехой

назовет того, кто сотворил его.

Ушли из кузницы альвы, опечаленные словами Келесайна. Он же призвал к себе народ

живых молний и просил помочь ему в изготовлении оружия. Всем был хорош новый клинок,

гибкий, как плеть, и острый, как бритва. Он мог поражать, подобно молнии, врага на большом

расстоянии, а при ударе становился подобен плети-семихвостке, и в семи местах пронизал врага.

Но сказал Келесайн:

—  Слишком много в этом мече от моей Силы. Мы же должны сотворить то, что более

подошло бы самому Тарнаалю, а не мне, ведь иначе он вернет мне мой дар.

Тогда   покинули   кузницу   живые   молнии,   телами   и   светом   которых   был   закален   этот

клинок. Обратились живые молнии к обитателям лунного света, и сказали им:

— Великое волшебство ныне творит господин наш. Не в силах мы помочь ему, но, может

быть, сможете вы, и о том просим вас, как добрых соседей.

Согласием   ответили   на   это   обитатели   лунного   света,   и   явились   в   кузницу   Келесайна.

Новый клинок сотворили они, и был он прозрачным, почти невидимым, и свет его был неярким, а

касание его — почти не ощутимым, но от того не менее гибельным, чем касания первых двух

клинков.

Но сказал Келесайн, взяв этот клинок в руку:

— Я видел прежний меч Тарнааля: этот подобен ему, но много хуже. Никогда не поднесу я

Ангелу-Стражу дар, если буду знать, что чем-то подобным или даже лучшим прежде владел он.

Сказали обитатели лунного света:

—  Все свои знания употребили мы на создание этого меча, ты же, мы видели, вложил в

него всю магию, какую мог, не рискуя сделать этот клинок принадлежащим твоей Силе. Если ты

желаешь сотворить лучшее, мы бессильны помочь тебе.

Разрезал тогда Навранд себе ладонь и сказал так:

— Учитель, отчего нельзя воспользоваться не той магией, что имеем мы, но волшебством,

к которому мы причастны от рождения? Я — не только Навранд, старший ученик твой, но еще я

— человек, и кровь моя — кровь человека. Ходят легенды, что впервые обрел Тарнааль Силу как

защитник людей — отчего бы теперь моему народу не отблагодарить его? Пусть в моей крови —

крови человека — будет закален этот клинок, ты же, мой Лорд, я знаю, не дашь умереть мне от

потери столь большого количества жизненной влаги.

Сказал тогда Келесайн, разрезав себе руку:

— Если бы не Ангел-Страж, все Лорды Эссенлера ныне или погибли бы, или служили бы

Алгарсэну,   и   моя   благодарность   Тарнаалю   —   не   меньше,   чем   благодарность   смертных.   Мы

смешаем   кровь   и   в   полученной   смеси   закалим   клинок   —   если   только   ты,   Навранд,   не

отказываешься стать моим побратимом.

Сказал тогда Навранд Келесайну:

— Это — наивысшая честь для меня.

Приблизился   тогда   к   ним   старейший   из   обитателей   лунного   света   и,   разрезав   себе

предплечье (а кровь его имела жемчужный цвет и была невесома, как воздух) сказал:

— Не откажетесь ли вы, человек и Обладающий Силой, в этом деле от участия третьего,

кто не был рожден женщиной и не создал сам себя, как создают Обладающие, но был сотворен

посредством волшебства? Кровь моя — волшебство, кожа моя — волшебство, волосы мои —

волшебство, слезы мои — волшебство, дыхание мое — волшебство, голос мой — волшебство,

танец мой — волшебство, взгляд мой — волшебство, прикосновение мое — волшебство.

И вот они втроем взяли железный клинок и, смешав свою кровь, закалили тот клинок в

полученной смеси. Но едва лишь закончили они сотворение сего изделия, как ворвался в кузницу

Джордмонд-Законник.

— Что вы творите?! — В ужасе вопросил он их. — От вашего волшебства дрожат столбы

мощи, на которых покоится Эссенлер и меняются записи в Книгах Судьбы, что отведены каждому

из народов.

Когда объяснили ему, что отковали они в этой кузне, воздел Джордмонд к потолку руки

свои, поражаясь их безрассудству.

—  Опасно играть с такими силами, — произнес он. — Непредставима мощь, с которой

соединен этот клинок. Что, если не по злу — нет сомнений у меня в чести Ангела-Стража — но по

невежеству или незнанию будет неверно использовано это оружие? Представляете ли вы себе

последствия такого поступка?

— Что же, — пожал плечами Келесайн. — Это означает всего лишь, что следует наделить

этот меч собственным разумом для того, чтобы он сам мог различать, где добро, а где зло, и не

творить несправедливостей.

—  Клянусь, Келесайн, — вскричал тогда Джордмонд-Законник, — младшая твоя сестра,

увидевшая в подлеце Гасхаале благородного героя, и то умнее тебя! Ни в коем случае нельзя

наделять этот меч собственной волей! Кто тогда сможет укротить его? Ведь он будет сильнее

любого из Обладающих, а люди и демоны будут ложиться под его взмахами, как трава под косой.

Такой клинок будет могущественнее самих богов. Никогда и никому больше не удастся сотворить

ничего подобного, но и одного раза достаточно, чтобы опустели многие Земли. Ты говоришь о

различении добра и зла, Келесайн — каким различением станет он различать нас и какой мерою

мерить: клинок, созданный для битвы, пусть даже и справедливой? Или ты желаешь умереть за

обиду, которую нанес, будучи еще ребенком, одному из своих сотоварищей? Вряд ли привычное

нам течение времени ограничит взор этого клинка.

— Что же нам следует делать? — Спросил Джордмонда старейший из обитателей лунного