– Простите, – неожиданно для себя сказал Сидоров, – но в начале его губернаторской деятельности у нас был тут один несчастный случай…

– Да, я слышал. Погиб один запойный пьяница, оставил после себя жену и двоих детей. Государство о них позаботилось: получили квартиру в городе. Она сейчас уже вышла замуж. Так что для них это оказался счастливый лотерейный билет, – сказал       Волков и опять внимательно посмотрел на Сидорова.

– Вы хотите сказать, что там, наверху, это всё было известно? – отчего-то понизив голос, спросил Сидоров.

– Кому положено, тому и было известно. Мне вот известно, что вы женщинами увлекаетесь.

– Это не я ими увлекаюсь, – пробормотал Сидоров, – а они мной.

– Какая разница. Я не понял, вы хотели бы перейти на работу в округ или нет?

– Хотел бы, – сказал подавленный перспективой своего служебного роста в федеральном государственном пространстве Сидоров. – Я подготовлю документы на конкурс.

Всё было сказано, тема была закрыта, и они расстались.

В конце той же недели, после разговора с Волковым, Сидоров пригласил к себе домой Петровского и рассказал ему о своих сомнениях. Работать в областной администрации ему нравилось, особенно теперь, когда Сидоров в полной мере ощущал себя членом губернаторской команды, переходить никуда не хотелось. Но всплывший опять случай на охоте, его долговременные последствия для бизнеса Ивановского, позиция неизвестных вышестоящих властей, приславших контролировать ситуацию в области N Волкова, – все эти обстоятельства весьма взволновали бывшего интеллигента Сидорова. Он даже напомнил Петровскому случай семилетней давности, когда он, Сидоров, работая ещё в городской администрации, вступился за свою сотрудницу, допустившую формальное нарушение закона. Тогда он отстаивал её интересы, даже написал заявление о своём увольнении.

– Но это же был совсем другой случай, – горячился он, – ведь тогда никто же не пострадал, а её справедливо наказали, временно понизив в должности.

Петровский слушал его сбивчивое изложение с лёгкой снисходительной улыбкой.

– Принципиальной разницы между этими двумя случаями нет, – заявил он. – В конце концов, тебе же объяснили, что семье пострадавшего был компенсирован ущерб. Пуделькин, кстати, и с тобой лично обошёлся вполне великодушно. Не мстил, не пытался уволить. Чего же ты митингуешь? Ты идёшь на повышение, так что радовался бы.

– Да надо бы радоваться, только пока не очень получается, – согласился Сидоров.

– В Византийской империи, веке, если не ошибаюсь, при Иоанне Кантакузине, – сказал склонный к историческим ретроспекциям Петровский, – один прохвост ухаживал за дочерью влиятельного человека и собрался, было, на ней жениться. Этот вельможа, чтобы не принимать в дом голодранца, составил ему протекцию и устроил его на хорошее место в государственной службе. А прохвост, устроившись, получив жалованье и переехав на казённую квартиру, жениться отказался. Тогда вельможа подал на него в суд за нарушение принятых моральных обязательств. Суд рассмотрел дело и заставил прохвоста уплатить вельможе пять талантов. Ты, Сидоров, знаешь, сколько это – пять талантов?

– Не знаю, – сказал мало интересовавшийся древними денежными единицами измерения, давшими имя выдающимся человеческим способностям, Сидоров.

– Это больше ста тридцати килограмм серебра. Очень много, даже по тем древним временам. Я вот думаю, что, если бы у нас ввели открытую плату за услуги чиновников и суд потом наказывал за нарушение данного слова и нанесённый тем самым ущерб, заставляя его возместить потерпевшим деньгами, это бы привело к полному искоренению коррупции. Везде же рынок, а почему у чиновников должно быть иначе? Ты вот, идеалист доморощенный, как думаешь, если бы Пуделькина сняли с поста губернатора из-за того случая, семье егеря от этого стало бы лучше?

– Думаю, да. Посидел бы немного, года три-пять, и они поверили бы в справедливость, – ощетинился Сидоров.

– Что такое справедливость? Я вот уверен – было бы хуже. Егерь-то и зарабатывал мало, и попивал. Городскую квартиру, скажем, они бы вовек не получили. Поэтому готовь свои документы на конкурс и ни о чём не думай. И проводи меня.

И Сидоров пошёл провожать Петровского до его дома, и зашёл к нему в гости, и выпил в гостях две чашки чаю с вареньем. Приятное ощущение того, что он поступает правильно, уходя на новую должность из-под губернатора, оказавшегося благодетелем для семьи егеря, но так и не оценившего сидоровских стараний и компетентности, не покидало его ещё долгое время. С благодарностью, ложась в постель, думал Сидоров о мудрости Петровского, развеявшего его сомнения, и с улыбкой вспоминал Ивановского, доходы которого помогали уверенно смотреть Сидорову в светлое российское будущее. "До чего же всё-таки хорошие мужики, – думал Сидоров, – и ведь перед Пуделькиным за меня заступились. Верные, настоящие друзья". И заснул Сидоров хорошим здоровым сном без сновидений, забыв про своих знакомых женщин и девушек, тем более что время на дворе стояло уже позднее.

Свиридов приехал в наш город откуда-то из Сибири, то ли из Томска, то ли из Омска, а может быть, из Орска или Холмска… кто их там, чалдонов, разберёт. Там всё плохо и вообще холодно, а Свиридов один кормил страну, добывая то ли нефть, то ли газ, то ли никель пополам с медью и платиной. Скажем прямо, в этом Свиридов ничем не отличался от прочих наших сограждан – в России, однако, везде плохо и холодно, а русским все кругом должны. Только Москва находится на юге, собрала у себя все деньги и хорошо живёт, хотя москвичи, наверное, с этим и не согласны. Всегда так было, и ничего с этой географией не сделаешь.

Я думаю, что у каждого есть свои резоны для зарабатывания денег. Мало кто может сказать про себя, как я, что он просто жадный. Мне вот нравится много зарабатывать и мало тратить, потому я и работаю у тех, кто больше платит. А Свиридову больше нравится мысль, что эта страна ему задолжала. Полагаю, что таких, как он, у нас большинство. Мысль о том, что можно быть задолжавшим стране, дебиторам никогда не приходит в голову. Разве что патриотам. Но и те у нас какие-то подозрительные: что патриоты, что диссиденты ищут друг в друге негодяев, которые так и норовят скрыться в различных последних пристанищах. Думается, однако, что в действительности они просто не хотят платить друг другу взаимные долги. Какие серьёзные комплексы, вместо того чтобы честно и бескорыстно любить деньги.

Я попал к Свиридову три года назад из солидной фирмы, которая стала его стратегическим партнёром. Ему был нужен приличный бухгалтер, а я в свои двадцать девять уже был таковым. Свиридов фактически сделал меня своим заместителем, так что кроме денег я ещё и существенно повысил свой статус.

А ещё я почувствовал, что мне пора обзавестись семьёй и детьми. Мне надоело быть жадным для себя, я хочу, чтобы мною или, на худой конец, моими деньгами гордились те, кого я вижу каждый день.

Вообще-то у нас тихий спокойный городок. В советское время в нём обосновалось кое-что из любимого министерства среднего машиностроения, поэтому, как говорят мои родители, в городе был порядок. Кроме порядка было ещё и два крупных завода, которые работали на оборону. Теперь их делят уже десятый год; по большим праздникам там выплачивают зарплату. Ко Дню Победы и на Новый год. А может, к 8 Марта и дню рождения очередного директора. Я точно не знаю.

Когда я учился в экономической академии, в просторечии называемой Плешкой, то, приезжая из Москвы, часто задумывался, чем же занимаются здешние жители? Откуда у горожан деньги? По моим ощущениям, все вели какой-то странный бесконечный торговый бизнес, покупая и продавая друг другу еду и зарубежный сэконд-хенд. Потом правительство нам объяснило, что это и есть постиндустриальная экономика, где почти весь валовой продукт создаётся в сфере услуг. Ну, наверное. Сначала я удивлялся, а теперь мне всё равно.