22 апреля — 20 мая 1904 (1910) ВЗМОРЬЕ Сонный вздох онемелой волны Дышит с моря, где серый маяк Указал морякам быстрины, Растрепал у поднебесья флаг. Там зажегся последний фонарь, Озаряя таинственный мол. Там корабль возвышался, как царь, И вчера в океан отошел. Чуть серели его паруса, Унося торжество в океан. Я покорно смотрел в небеса, Где Она расточала туман. Я увидел Глядящую в твердь — С неземным очертанием рук. Издали мне привиделась Смерть, Воздвигавшая тягостный звук. Там поют среди серых камней, В отголосках причудливых пен — Переплески далеких морей, Голоса корабельных сирен. 26 мая 1904
«В час, когда пьянеют нарциссы…» В час, когда пьянеют нарциссы, И театр в закатном огне, В полутень последней кулисы Кто-то ходит вздыхать обо мне… Арлекин, забывший о роли? Ты, моя тихоокая лань? Ветерок, приносящий с поля Дуновений легкую дань? Я, паяц, у блестящей рампы Возникаю в открытый люк. Это — бездна смотрит сквозь лампы Ненасытно-жадный паук. И, пока пьянеют нарциссы, Я кривляюсь, крутясь и звеня… Но в тени последней кулисы Кто-то плачет, жалея меня. Нежный друг с голубым туманом, Убаюкан качелью снов. Сиротливо приникший к ранам Легкоперстный запах цветов. 26 мая 1904 «Я живу в глубоком покое…» Я живу в глубоком покое. Рою днем могилы корням. Но в туманный вечер — нас двое. Я вдвоем с Другим по ночам. Обычайный — у входа в сени, Где мерцают мои образа. Лоб закрыт тенями растений. Чуть тускнеют в тени глаза. Из угла серебрятся латы, Испуская жалобный скрип. В дальних залах — говор крылатый Тех, с кем жил я, и с кем погиб. Одинок — в конце вереницы — Я — последний мускул земли. Не откроет уст Темнолицый, Будто ждет, чтобы все прошли. Раздавив похоронные звуки Равномерно-жутких часов, Он поднимет тяжкие руки, Что висят, как петли веков. Заскрипят ли тяжкие латы? Или гроб их, как страх мой, пуст? Иль Он вдунет звук хриповатый В этот рог из смердящих уст? Или я, как месяц двурогий, Только жалкий сон серебрю, Что приснился в долгой дороге Всем бессильным встретить зарю? Около 15 июня 1904 «Вот он — ряд гробовых ступеней…» Вот он — ряд гробовых ступеней. И меж нас — никого. Мы вдвоем. Спи ты, нежная спутница дней, Залитых небывалым лучом. Ты покоишься в белом гробу. Ты с улыбкой зовешь: не буди. Золотистые пряди на лбу. Золотой образок на груди. Я отпраздновал светлую смерть, Прикоснувшись к руке восковой, Остальное — бездонная твердь Схоронила во мгле голубой. Спи — твой отдых никто не прервет Мы — окрай неизвестных дорог. Всю ненастную ночь напролет Здесь горит осиянный чертог. 18 июня 1904 «Вечность бросила в город…» Вечность бросила в город Оловянный закат. Край небесный распорот, Переулки гудят. Всё бессилье гаданья У меня на плечах. В окнах фабрик — преданья О разгульных ночах. Оловянные кровли — Всем безумным приют. В этот город торговли Небеса не сойдут. Этот воздух так гулок, Так заманчив обман. Уводи, переулок, В дымно-сизый туман… 26 июня 1904 «Город в красные пределы…» Город в красные пределы Мертвый лик свой обратил, Серо-каменное тело Кровью солнца окатил. Стены фабрик, стекла окон, Грязно-рыжее пальто, Развевающийся локон — Всё закатом залито. Блещут искристые гривы Золотых, как жар, коней, Мчатся бешеные дива Жадных облачных грудей, Красный дворник плещет ведра С пьяно-алою водой, Пляшут огненные бедра Проститутки площадной, И на башне колокольной В гулкий пляс и медный зык Кажет колокол раздольный Окровавленный язык. 28 июня 1904 (1915)
«Я жалобной рукой сжимаю свой костыль…» Я жалобной рукой сжимаю свой костыль. Мой друг — влюблен в луну — живет ее обманом. Вот — третий на пути. О, милый друг мой, ты ль В измятом картузе над взором оловянным? И — трое мы бредем. Лежит пластами пыль. Всё пусто — здесь и там — под зноем неустанным. Заборы — как гроба. В канавах преет гниль. Всё, всё погребено в безлюдьи окаянном. Стучим. Печаль в домах. Покойники в гробах. Мы робко шепчем в дверь: «Не умер — спит ваш близкий…» Но старая, в чепце, наморщив лоб свой низкий, Кричит: «Ступайте прочь! Не оскорбляйте прах!» И дальше мы бредем. И видим в щели зданий Старинную игру вечерних содроганий. |
