— Зоя.
— Ну.
— Я ведь опять уйду скоро. Вниз. Большое дело будет, больше Глотки.
— Знаю, — сказала она спокойно. — Весь город шепчет… Ты мне вот что. Ты мне скажи наперёд, когда срок станет ведом. Не со всеми, раньше скажи.
— Зачем?
— Затем, что ниток накрасить надо, — она сказала это буднично, как про квас. — Триста ниток, Ярик. Это тебе не один ворот. Загодя крашу.
Я поставил квас и обнял её, прямо с шитьём, с иглой, со всем. Она поворчала для порядку, что уколю вот сейчас сам себя, дурень, и затихла, и мы сидели так, сколько было можно.
Вскоре из переулка уже летел звонкий, деловой голос, и голос этот звал меня по всем дворам подряд.
— Иди, — Зоя отстранилась первой, как всегда. — Ищут тебя. И до завтрева, слышь, чтоб к Дарье за стол сел, а то обидится насмерть… Иди, иди. Навоюешься, приходи рукав чинить.
* * *
Искал меня Карасик, и гулять этот человек не умел в принципе. Шёл он по-взрослому, степенно, с берестой в руке, а следом тянулась вся артель, умытая до подозрительного блеска.
— Товар готовый, — доложил он, подавая бересту. На бересте был список: мыла дегтярного столько-то, белого столько, мази горшочков столько. Наварена была гора. — Лежит сухо. А ты в Устье идёшь, дядька Гнус сказывал.
— Иду, — согласился я. — Ну что, купцы. Собирайтесь, завтра отплываем. Товар ваш, торг ваш, цену сами держите. С меня место на торгу.
Степенность слетела с артели, как шапка на ветру, орали и колотили друг дружку по спинам, а Карасик стоял посреди безобразия и держал лицо из последних сил.
— И Сёмка едет, — добавил я. — Лежак на лодью возьмём, нога выходных не знает. Никодиму скажите, пусть снасть собирает.
— А я⁈ — взвился из-за спин Смоляк в свежезаштопанных штанах.
— И ты. Куда ж мы без верещальщика. Только с борта не сверзись, там круч нет, зато воды вдоволь.
Смоляк просиял и не спросил даже, откуда я знаю. А через толпу уже пробивался малец из мелюзги и орал так, что оборачивалась улица.
— Кормчий!!! На берегу лесные!!! Сам Корч приехал, с дарами!!!
Я отдал Карасику бересту и пошёл к воде.
Лесные стояли на берегу, и выглядело это как посольство.
Впереди Корч, сухой, как жердина, в лучшей свитке, с резным посохом. За ним старики рода, за стариками горка даров: связки мехов, туеса дикого мёда, лубяные короба. А чуть в стороне стоял Кряжев десяток, уже переодетый в своё, лесное, и по тому, как эти десятеро держались среди родни, видно было, что дома их встретили героями.
— Здрав будь, Кормчий, — Корч поклонился с достоинством, словно хозяин леса хозяину воды. — Люди мои воротились. Все десятеро, целы, при добыче, при чести. Сказывают, без них тебе через мшару было не пройти.
— Правду сказывают, — ответил я на весь берег. — Без них не прошёл бы никто. Они дорогу держали, они войско через гиблое место провели, как нитку сквозь иглу. Вся Глотка на их следу стоит. Кланяюсь роду.
И поклонился, тоже не низко, но при всём городе. Старики огладили бороды, по лесным прошло довольное движение, а Кряж сделался лицом ещё деревяннее обычного, что означало у него высшую меру смущения.
Дары приняли, своими отдарились, всё чин чином. А потом, когда посольская часть отошла и Корча усадили на почётное место, я подсел к нему с делом.
— Уговор у меня к тебе, Корч. Новый, большой.
Старик степенно кивнул и приготовился торговаться, это у него было написано на лице.
— Твой десяток ходил со мной третий раз. И всякий раз делал то, чего не умеет больше никто на реке. Я не про сечу, сеча у меня есть кому. Я про другое. Пройти, где хода нет. Всё увидеть и самим не показаться. Посчитать чужую силу с опушки и воротиться живыми, до единого. Это отдельное ремесло, Корч, редкое, и в нём каждый твой стоит десятка моих.
— Складно поёшь, — осторожно сказал Корч. — А ведёшь к чему?
— К тому, что десятка мне отныне мало. Война моя растёт, сам видишь. Мне надобна не горстка на один поход, а постоянная служба. Своя, отдельная, под Кряжем. И школа при ней, где старые учат молодых.
— Школа? — он пожевал губами. — Это как у попов, грамоте?
— Лесной грамоте. Той, что твой род знает от дедов, а мой не знает вовсе. Чему учить, Кряж с ветеранами сами разберут, их наука, им и передавать. Моё дело простое: кров, харч, жалованье, почёт. Твоё — учителя да молодые с верным глазом. Набирать твоих в первую голову, у них это в крови, но и моих ловких возьмём, пусть ваше с нашим перемешается. А зваться им, — я подумал, подбирая слово по росту, — лесной сторожей. Глаза мои и уши по всем берегам.
Корч долго молчал, глядя на воду. Торговаться хотелось ему по привычке, а выгоду он уже видел, старик был не промах. Но заговорил он о другом, и правильно сделал.
— Молодых от рода отрывать, Кормчий, это не мёд отдать. Это кровь отдать.
— А я и не даром прошу. За всякого, кого отдашь в науку, роду плата вперёд, как за работника. Сгинет на моей службе, роду вира, щедрая, по моему слову. А выучится, и будет у рода не десяток удалых, а полсотни, при серебре да при имени. Ты вот о чём подумай, Корч. Твои молодцы доселе дальше своих бортей не хаживали. А теперь про Кряжевых леших вся река говорит, от Устья до Глотки. Дальше больше говорить станут.
Вот это его и взяло. Он огладил посох, поглядел на своих десятерых, стоявших среди родни героями, и я видел, как он примеряет к картинке не десять человек, а пятьдесят.
— Кряжа, стало быть, старшим.
— Кряжа. Лучше нет.
— Кряж! — позвал Корч, не оборачиваясь. — Поди сюда. Про тебя речь, а ты стоишь, уши греешь.
Кряж подошёл, выслушал, помолчал, как всегда. А когда до него дошло, что ему дают, он сделал то, чего я не видал за три похода. Коротко, одними губами улыбнулся, той улыбкой, в которой у него пряталась зубная боль, означавшая высший восторг.
— Школу, значит, — сказал он. — Добро. А то помрём с дедами, и наука с нами помрёт. А так пущай живёт.
— Вот и сговорились, — я поднялся. — Подробности после обсудим.
* * *
Отходили через день, поутру, и пристань опять была полна, только теперь провожали по-доброму.
Грузились весело. Карасикова артель таскала свои короба и Карасик лично проверял каждый короб на сухость. Сёмкин лежак принайтовили на корме «Нави», под навесом. Никодим долго колдовал над снастью с колышками, чтоб держала на качке. Сёмка уже ходил вокруг, гордый, как князь на пиру.
Шли все, кому на сходе быть положено. Волк с малой дружиной, Гриня, Бурилом оставался на хозяйстве, зато Кряж шёл. Им закупить надо было веревки на сети. Гостомысл со своими твердецкими ждал у сходней, и вот тут случилась интересная картинка.
Старик стоял над артельными коробами и принюхивался. Потом поддел крышку, заглянул, и борода у него поползла набок.
— Мыло, — определил он. — Дегтярное… Эй, малой. Это же вы варили?
— Мы, — Карасик вырос перед ним, как из-под мостков, и подбоченился. — Артельное. На торг везём, в Устье. Дегтярное от гнуса и для ран, белое для бань, мазь в горшочках. Товар сухой, лёжаный, цену держим честную.
Гостомысл поглядел на него сверху вниз. Потом медленно полез в свою сбрую, в гнездо у пояса, и вытащил горшочек с неровными пальчатыми вмятинками по краю.
— А такое, — спросил он, — не ваших ли рук?
— Наших! — артель сгрудилась за спиной вожака разом. — Это походная мазь! Для войска варили! А ты, дяденька, только узнал⁈
— Я ещё с мшары узнал, — сказал Гостомысл.
И замолчал. Стоял старый воевода над мелюзгой, держал горшочек в ладони и смотрел на них так, что артель притихла. Я-то помнил, что он тогда сказал в мшаре, вертя этот горшочек: войско детвора снаряжает, и на совесть. Вот она и стояла перед ним, эта детвора, умытая, деловая, с коробами товара.
— Мазались всем войском, — проговорил он наконец. — От мошки спасала так, что любо дорого. Кланяюсь, стало быть, — и наклонил седую голову, всерьёз, как давеча Корчу. — Спасибо, мастера.