Борис глядел на солоницу, на пирог, на чару, и я почти слышал, как у него в голове с лязгом, с искрами, после многих лет лежания, раскручивается главное его колесо. Потом он поднял голову, и глаза у него были уже не злые. Голодные у него были глаза.
— Канат, говоришь, вёрстами… — сказал он медленно. — А доля с канатного двора чья? Вот с этого места, мил человек, давай-ка подробно.
Ну вот и всё, подумал я, пряча усмешку в чару. Куплен. И заметьте, не я его купил. Сам пришёл, сам спросил, где касса.
* * *
Выехали назад на другое утро, и прощание вышло такое, что я его, пожалуй, запомню.
Борис тряс мою руку обеими своими и заглядывал в глаза, как купец, боящийся, что сделка расстроится. За ночь он, по-моему, не спал вовсе, за завтраком у него из рукава торчала бирка с зарубками, и зарубок было много. Серебро на содержание дружины оба князя отсыпали тут же, не торгуясь, Давыд степенно, Борис почти весело, я такого чуда ещё не видал. Остатнее серебро, судя по горящим Борисовым глазам, уже было мысленно вложено в пеньку, дуб и смолу до последней резаны.
— Канатчиков из Устья жду! — кричал он нам вслед с тына. — Ты уж не забудь, Кормчий, слово дадено! И про задаток уговор помни!
— На сход приезжайте! — крикнул я в ответ. — Оба! Там и задаток, и бумаги!
— Прибудем! — пробасил Давыд. — Указания раздам, и следом тронемся!
Дорога назад шла тем же гребнем, и ехалось по ней легко, как всегда едется от сделанного дела. С полверсты все молчали, потом Гриня подвёл коня ближе и поглядел на меня искоса.
— Лихо ты их, Кормчий. Я, признаться, думал, неделю торговаться будешь. Борис-то у нас такой, с него зимой снега не вытрясешь.
— А я и не тряс, — сказал я. — Что с него трясти? Ты пойми, воевода, я у них не брал ничего. Я им дал. Сидели два мужика на своих ларях, здоровые, с головами, с землёй, и им заняться было нечем, окромя как межеваться да четверть на мыто накидывать. Богатство спало, и они при нём спали. Я их просто разбудил. Теперь гляди, что будет: Борис через месяц сам себя загоняет, и всех вокруг загоняет, и через год я его буду уговаривать отдохнуть. Жадность, воевода, это ведь сила. Как вода в теснине. Пока бесхозная, она берега жрёт. А поставь на неё колесо, и она тебе муку молоть станет.
Гриня покрутил головой, но спорить не стал. Он вообще за эти дни спорил всё меньше, а записывал в свою седую голову всё больше, я видел.
Ехали дальше. Лес редел, к полудню пахнуло рекой, и я, покачиваясь в седле, катал в голове мысль, которая грызла меня со вчерашнего застолья. Про две резаны промеж шкуры и сапога. Про передел. Потому что самый главный передел, какой мне предстоял, был не кожаный и не пеньковый, и затевать его надо было уже сейчас, до межени, до стрелки, до всех громов, которые впереди. Я покосился на Волка, ехавшего рядом, на его кольчугу.
— Волк. Вопрос тебе. Вот представь, не кольчуга на тебе, а цельный доспех. Грудь и спина, железо листом, кованое, гнутое по телу. Топор держит, копьё держит, стрелу в упор держит. Сулица скользит, не вязнет. Весу как в твоей кольчуге с поддоспешником, может, чуть больше. Тебе бы такое, лучше было бы или нет?
Волк поглядел на меня с подозрением. Он мои «вопросы» знал давно и знал, что просто так я их не задаю.
— Цельный, говоришь… — он прикинул, по привычке тронув своё плечо. — В сече лучше, чего спрашивать. Кольчуга от доброго удара спасает наполовину, кости всё одно мнёт, сам знаешь. А тут, выходит, как в скорлупе… Грести в таком тяжко. И дорого, поди, как полконя.
— Дорого, — согласился я. — Пока дорого.
— Что значит «пока»? — Волк прищурился. — Ярик. Я эту твою рожу знаю. У тебя опять что-то в голове крутится. Ну-ка говори.
— После скажу, как додумаю, — пообещал я.
Впереди, за урезом леса, открылась река, теснина, крепость на круче. Над Глоткой вился мирный дым, у разбитой пристани, aж отсюда видать, копошились люди, чинили мостки, и выше по теснине ползла первая купеческая лодья, которую вели по вешкам. Река работала.
— Домой, — сказал я. — День на сборы, воевода, крепость на тебе. А нам в Хлынов. Потом в Устье, на сход. Дел до межени, как воды в реке.
Глава 17
Домой уходили всем войском, и Глотка провожала нас с кручи полутора сотнями глоток.
Грине я оставил его собственную крепость, его людей и наказ мытню починить, вешки наладить, купцов водить, учёт вести. Полторы сотни рук на это за глаза, разбомбили мы его хозяйство больше для звону, чем всерьёз. «Разящий» тоже остался при Глотке, таскать этакую тушу вверх-вниз смысла нет, а с его пушками крепость теперь стоила трёх прежних. Сам Гриня шёл с нами, на сход. Ну и дом мой поглядеть, чего уж теперь таиться, он про град в протоках ведал давно, только найти не мог. Вот пусть поглядит, почему не мог.
А остальных я вёл домой, и домой я их вёл не отдыхать. Войско в походе это сила, а войско на постое это триста здоровых мужиков, жрущих кашу даром. У меня же полгорода по сей день в землянках, срубы недостроены стоят, сараев нет, самострелы надо собирать. Неделя-полторы, пока мы на сходе, да триста пар рук, это ж до двух десятков изб можно поднять, если с умом развести. Я всю дорогу сидел над берестой и разводил. Плотницкие десятки отдельно, подносные отдельно, Дубине старшинство, Бурилому общий догляд.
В протоке Гриня прилип к борту, как смола к ладони.
— Так вот она какая… — бормотал он, крутя головой. — Мелкая, кривая, сто лет никто не ходит… Это ж кто мне такое пел? Я сам такое и пел! Русло-то доброе, гляди, караван с грузом идёт и не чешется!
— Твои рыбаки прошли же, — сказал я.
Гриня глянул косо и промолчал. Про рыбаков ему было больно до сих пор. Он их послал ровно туда, куда надо, догадался раньше всех на реке, и за ту догадку они у меня теперь харчи проедали.
А протока тем временем сама показывала ему, почему его догадка была обречена. Профессионала носом тыкать не надо, он всё увидел сам. Бон из топляков поперёк рукавчика, с виду случайный завал, какие река сама наносит. Новую вышку в соснах, которую не всякий лесной разглядит. На развилке проток он долго смотрел на неприметный тихий плёсик, потом повернулся ко мне.
— Тут брали?
— Тут. Мы, как раз, из мшары вышли. Знатно за ними пришлось побегать.
— И много у тебя этаких секретов?
— А вот это тебе, воевода, знать рано. Ты у меня без присяги ходишь, забыл?
Перед самым городом я подвёл его к борту и показал на кручу. Он честно глядел, щурился, пожимал плечами, круча как круча, сосны да дёрн. А когда разглядел наконец два орудийных гнезда, сидящих в круче под дёрном, сектором ровно на ту воду, по которой мы шли, его дёрнуло, как от тычка под ребро.
— Мать честная. Это я, выходит, весь путь был бы у тебя под стволами… У тебя везде так, Кормчий? Чтоб ничего не видать, а всё есть? А стволы-то где?
— Не везде. Но я стараюсь. А стволы с нами едут. У меня не такое пока хозяйство, чтобы и тут и там.
— Вот и я теперь стараться буду, — проворчал он. — Не спать ночами да гадать, где я ещё чего не разглядел.
Помолчали.
— Скажу тебе одно, Кормчий, раз уж мы теперь в одной лодке, — он не повернул головы. — Ты, поди, думаешь, я от слухов по реке всполошился. Рыбаки рыбаками. А ждал я тебя давно. Мне грамотка приходила. Писано было: завёлся наверху Кормчий, град тайный в протоках ставит, силу копит, и придёт он по твою душу, воевода, готовься.
— С Устья писано? — спросил я.
— С Устья.
Я хмыкнул. Вот тебе и новость. Удивляться тут, по совести, было нечему, мы готовились открыто, а город есть город, тысяча глаз, и среди тысячи всегда сыщется пара чужих. Гадал я только, чья эта пара. Теперь хоть стало ясно, где искать.
— Ну что ж, — сказал я. — Понятно. Сидит, стало быть, в Устье человечек и пишет вниз. Писал тебе, теперь, надо думать, ищет, кому писать дальше… А кто таков, знаешь?
— Имени не знаю, — Гриня покачал головой. — Грамотки без подписи ходили, через третьи руки. Но человека этого я видел, Кормчий. Приезжал он к нам, годы тому, с купцовым обозом, и приметил я его тогда крепко, служба такая, рожи запоминать. Вот этой самой рожей и клянусь: увижу — узна́ю. Хоть в толпе, хоть на торгу, хоть на твоём сходе.