Литмир - Электронная Библиотека

— Вот на сходе и поглядишь, — сказал я. — Походишь, посмотришь. Торопиться не станем, пуганая крыса в два раза глубже роет.

— Это я умею, — согласился Гриня. — Походить да посмотреть, это, почитай, вся моя служба и была… И второе тебе скажу, до кучи, чтоб после не забыть. От Изяслава ведь тоже грамотка приходила. Предлагал князь объединяться против тебя. Про Глотку он покуда не ведает, вести вверх супротив воды ползут, не бегут. Так что время у тебя есть. Только ты его зря не трать, Кормчий. Волок твой на Твердце он не спустит, волок у него кусок изо рта рвёт. Воевать в открытую он после вашей «музыки» не полезет, пуган. А вот пакость чужими руками, лихих людишек нанять, пожечь, попортить, артельных перекалечить, это евонное ремесло, он им всю жизнь кормится. Я бы на твоём месте тамошним сторожам отписал, чтоб спали вполглаза.

— Отпишу, — сказал я. — Благодарствую, воевода. С тобой говорить, что с лоцманом идти. Все мели наперёд.

— На том стоим, — проворчал Гриня, довольный. — Мелей-то я на своём веку повидал поболе твоего. Я об них, почитай, всю жизнь и тёрся.

А потом Хлынов высыпал навстречу.

Пристань чернела от народа. Мальцы сыпались с кручи горохом, не разбирая тропок, впереди нёсся Карасик со всей артелью. Сёмка шёл за ними, и вот это я увидел сразу, потому что он не ковылял следом, как всю жизнь, он шёл, в своих сапогах, торопливо, вперевалочку, но на обеих ногах, и свистел в два пальца так, что птицы поднимались над лесом.

Дарья стояла у сходней, вытирала руки о передник и улыбалась.

— Живой, — сказала она, когда я сошёл. — Слава богам.

Семь лодей вставали к берегу одна за другой, и тут я увидел самое интересное.

Бабы стояли по мосткам, по круче и считали глазами, каждая своего. По толпе катился страшный шёпот, который громче крика. Все?.. Да неужто все?.. Потом молодуха какая-то первой нашла своего, живого, с мешком на плече, и завыла в голос, от счастья. Тут пристань и прорвало.

С войны не приходят все, так от веку заведено. А мы привели каждого, и когда берег это понял, Хлынов взревел так, что в Глотке, поди, слыхать было. Мужиков рвали со сходней, тискали, передавали по рукам.

А потом сквозь толпу к воде протолкался Линь, и за ним остальные четверо.

Рыбаки наши жили тут вторую седмицу и вот по сходням сейчас спускался человек, которого они увидеть здесь не ждали никак. Линь встал на мостках, как гвоздём прибитый.

— Батюшка… — выговорил он. — Гриня… Ты как здесь⁈

Гриня тоже встал, потому что сам их схоронил. Я видел, как его дёргало от всякого слова про рыбаков, он их судьбу носил в себе, как камень. Ну а я и не говорил, что живые они. Сюрприз портить не хотелось. Теперь они стояли перед ним живые, целые, отъевшиеся на хлыновской каше до круглых щёк.

— Я-то? — сказал Гриня сипло. И вдруг шагнул и сгрёб Линя в охапку. — Я, Линь, тем же ветром, что и ты. Утопленнички вы мои… Я ж вас отпел уже. Всех пятерых отпел…

— Прости, батюшка, — бубнил Линь из его бороды. — Не уберёгся… Они нас на стрежне взяли, чисто взяли, пикнуть не успели…

— Мне ли тебя прощать. Я послал, мне и виниться.

— Батюшка, — Линь отстранился, и лицо у него стало серое. — Ты здесь, стало быть… Стало быть, Глотка?..

— Стоит Глотка, — сказал Гриня. — Целая. И люди целы. Все до единого, Линь. И Васильковы, и мои, и береговые. Ни один не убит.

— Как это… — Линь хлопал глазами. — Крепость взяли, и ни один?..

И тут вперёд шагнул Окунь. Он один из пятерых не ахал и не крестился, он смотрел на Гриню тем особым взглядом, каким мастер смотрит на мастера, у которого стряслось то самое, к чему оба готовились.

— Батюшка. Гром был?

— Был, Окунь.

— По крепости били? — Окунь подался вперёд. — Сколько молчал? Сто вздохов?

Гриня поглядел на него, и в бороде у старика шевельнулась горькая усмешка.

— Восемьдесят, Окунь. Восемьдесят, вздох в вздох, я сам считал, как ты учил.

— Брешешь, — сказал Окунь недоверчиво. Потом до него дошло, что он говорит воеводе, и он поправился, не меняя голоса: — Брешешь, батюшка. Сто. Я на воде считал, за доску держамшись, мне с перепугу не до вранья было. Сто вздохов.

— То под Устьем было сто, а у меня под стеной уже восемьдесят, — Гриня кивнул на меня через плечо. — Вон у хозяина спроси, с чего так. Они, вишь, за эти полмесяца быстрее стали. Наука у них, Окунь, не стоит. Это у нас с тобой она стояла.

Окунь повернулся, посмотрел на меня внимательным взглядом и ничего не спросил. Только шапку снял, поскрёб затылок и сказал задумчиво, себе под нос:

— Восемьдесят… Это ж сколько мне теперь мужиков с носилками гонять…

— Никого тебе больше не гонять, — хмыкнул Гриня. — Отбегались, брат. Теперь на этот гром не камни готовить надо. Теперь с ним жить надо.

* * *

Город гулял, а я с этой гульбы сбежал.

На пристани мы с Зоей только глазами и встретились, да обнялись коротко. Она стояла за Дарьиным плечом, смотрела на меня через весь этот орущий берег и улыбалась. Потом было начало праздника, где мы посидели с людьми и послушали Гнусовы байки. Потом Дарью унесло командовать столами, вся гульба на ней держалась, а Зоя первой ушла домой. Ну а я тихо двинулся следом.

Она ждала на крылечке.

Я не успел ничего сказать, да и не надо было. Она встала мне навстречу, взяла за ворот обеими руками, притянула и долго стояла так, уткнувшись лбом мне в грудь, и я слышал, как она дышит. Потом отстранилась и начала меня деловито осматривать, как воротившуюся из похода лодью. Руки, плечи, бок, шею. Пальцы у неё были быстрые и тёплые. Я не утерпел и поцеловал эту серьёзную девчонку.

— Цел, — сказала она наконец, будто точку поставила. — Весь цел. Садись, кормить буду, у Дарьи там всё одно до ночи не дождёшься.

Я сел на ступеньку, и она вынесла мне хлеба с салом и квасу, и села рядом, вплотную, плечом к моему плечу. С крыльца был виден кусок улицы и до нас долетал гул гульбы, а тут было тихо. Я ел, Зоя взяла своё шитьё, игла у неё пошла ровно, и так мы сидели, и лучше этого со мной за весь месяц ничего не случалось.

— Нитку-то сними, — сказала она, не отрываясь от шитья. — Отслужила.

Я вытянул из-под ворота красную нить, застиранную, выгоревшую добела. Зоя взяла её, повертела в пальцах, поглядела на свет. Что она там видела, я не спрашивал никогда. Спрятала за пазуху.

— Все воротились, — сказала она. — Все до единого. Бабы воют от счастья, слышишь?.. А я ведь знала, Ярик.

— Откуда?

— Оттуда, — она подняла на меня глаза и усмехнулась одним уголком рта. — Всё время ко мне они ходили. Придёт, сядет, где ты сидишь: Зоюшка, погадай, живой ли мой. Я не гадаю, ты знаешь. Я им всем одно говорила: твой с Кормчим ушёл. И всё. Утрётся баба и домой идёт, спать… Вот и думай теперь, что ты такое есть, коли твоё имя заместо гаданья работает.

— А сама? — спросил я тихо. — Сама-то гадала?

Зоя помолчала. Игла у неё на вздох остановилась и пошла снова.

— А мне нельзя, — сказала она ровно. — Я ежели как все начну, кто ж тогда им говорить будет… Ешь давай. Ишь, спрашивать он научился.

— А ещё что про меня говорят? Тебе же всё сносят.

— Всё сносят, — она откусила нитку. — Старухи крестятся, что душу продал. Крестятся, заметь, на твою сторону, вот и пойми их. Мужики брешут, что воду слышишь. А бабы, те умней всех. Бабы говорят просто: при нём не убивают. Понял? Не «сильный», не «страшный». При нём не убивают. За это тебе простится всё, что про тебя ещё набрешут… А хуже всех мальцы. Мальцы в тебя играют. Жердину в руку и по оврагам верещать. Смоляк третьего дня с кручи сверзился, уж больно натурально верещал. Цел, не охай. Штаны вот дошиваю.

Так вот чьи штаны. Я поглядел на ровные стежки, и стало смешно и тепло разом.

— Растим смену, Зоя.

— Растим, — сказала она без улыбки. — Все бабы как бабы. Сыновей растят, приданое шьют. А у меня, глянь, воеводы по лавкам, пушкари в драных штанах, да ты ещё, — она глянула искоса, — самый драный из всех. Рукав-то. Снимешь потом, зашью.

39
{"b":"982927","o":1}