Литмир - Электронная Библиотека

Первуша поглядел на нас обоих и заулыбался во всю свою перемазанную физиономию. Наш человек. Глину он после этого мял так, что только брызги летели.

К вечеру распадок сошёлся снова. Бес с пацанами выложили на козлы три трубы, склеенные, тугие от обмотки. Карасик ходил вдоль них гордый, как Щукарь вдоль «Разящего», и всем показывал, где скоблил лично. Гнус с Рыжим принесли из лощины короб смеси с угольной искрой.

Трамбовали по очереди, деревянным пестом, помалу. Сыпнул на палец — бей до камня. Перед горлышком я велел оставить пустоту, в два пальца, и на Бесово «зачем» ответил, как было.

— Есть у меня догадка про эту пустоту. Завтра проверим.

Трубки легли на жердину под навесом, рядком, туго спелёнутые, с глиняными заглушками до утренних втулок. Гнус оглядел их, склонив голову набок.

— На пеленашек похожи. Лежат, молчат.

— Подрастут — заорут, — сказал Бес.

* * *

Первуша явился на рассвете, с мешком и заговорщицкой рожей.

— Дед думает, я за глиной пошёл, — доложил он и выложил на козлы дюжину втулок. Обожжённые до звона, рыжие, с юбочками, они лежали рядком, как птенцы. Я щёлкнул по одной ногтем, и она отозвалась чистым звоном.

— Добрая работа.

— Ночью жёг, с горшками в один жар. — Первуша зевнул во весь рот. — Половина горшков, кстати, вышла. Пахом над ними квохчет, как наседка.

Втулки сели в торцы плотно, юбочкой в дерево, сверху прихватили сырой кожей. К выходу на гарь трубки были готовы все три.

На гари уже ждали. Вся Карасикова стража сидела рядком на выворотне, пришедшая, судя по росе на штанах, затемно.

— Первый ряд, — напомнил Карасик.

— Первый ряд — вон за тем бревном. — Я ткнул пальцем. — Лёжа. Кто высунется до слова — пойдёт во второй ряд, в Хлынов.

Расселись. Первую трубку я с рук пускать не дал, как Рыжий ни косился. Примотали к колу, вбитому наклонно, фитиль взяли длинный, чтоб успеть отойти. Поджёг я сам и отошёл за камень, считая Гнусовы вздохи вместе с Гнусом.

Трубка зашипела. Потом плюнула.

Только плюнула она не из горлышка. Из бока, из шва, ударила тонкая дымная струя, искры вяло посыпались под кол, пошипели в росе и погасли. Трубка подымила ещё, как недовольная баба, и стихла.

— Тьфу, — сказал Гнус за всех.

Разбирали недолго. Огонь прорвался по шву, где клей лёг жидко, и ушёл вбок, мимо горлышка. Первуша первым делом кинулся к втулке и просиял.

— Глина целая! Моя-то — целёхонька!

— Твоя целёхонька, наше дырявое, — проворчал Бес. — Вторую давай. У второй шов я сам мазал.

Вторую примотали к новому колу. Поджёг, отошли.

На третьем вздохе грохнуло.

Не пушечно грохнуло, помельче, но по гари смело росу, кол переломило, и над местом пробы встало круглое дымное облако. Мимо камня прожужжало что-то деревянное. Потом стало очень тихо, только с выворотня, из-за бревна, торчали в ряд пять пар круглых глаз.

— Шапка, — сказал Гнус, озираясь. — Шапку мою кто видал?

Шапка нашлась в кустах, целая. Трубка не нашлась вовсе, одни щепки в обмотке да юбочка от втулки. Бес поднял обломок, повертел, понюхал.

— Полыхнуло разом, всем нутром. Где-то рыхло легло, огонь и провалился внутрь. — Он помолчал. — А кабы с рук пускали?

Договаривать он не стал. Все и так поглядели на кол, переломленный, как лучина.

Осталась одна. Последняя.

Её мы собирали вчера последней, уже с наукой. Шов мазали густо, в два прохода, трамбовал один Рыжий, ровно, слой в слой, его рукой хоть меру мерь. Если и эта уйдёт пшиком или громом — придётся всё заново делать.

Трубку примотали молча. Молча вбили кол, отошли, разложились за камнями. Гнус открыл было рот.

— Молчи, — сказал Бес.

Гнус закрыл. Первуша за бревном тёр в пальцах кусочек глины, как оберег. Рыжий смотрел на трубку так, будто мог дотрамбовать её взглядом. Я вышел к колу с тлеющим угольком на палке, и тишина на гари стояла такая, что слышно было, как уголёк дышит.

— Ну, — сказал я трубке. — Не подведи.

И поднёс огонь.

Фитиль зашипел. Искра побежала по шнуру вниз, к горловине.

Глава 6

Искра добежала до горловины, и на один вздох над гарью повисла тишина. Мне этот вздох показался длиной с зиму.

А потом трубка ожила.

Из глиняного горлышка ударил огонь, и ударил он не плевком, как я боялся, а ровным широким столбом шага в три длиной. Столб этот был доверху набит золотом. Искры летели густо, как мякина из-под цепа, сыпались на мокрую траву, отскакивали, шипели и гасли, а им на смену летели новые. Всю гарь до дальних кустов осветило дрожащим рыжим светом.

И поверх огня поднялся голос.

Начался он с шипения, набух, перешёл в рёв, а потом полез вверх, всё выше, всё тоньше, пока не сорвался в высокий, протяжный вой, с переливом, какого не выдаст ни зверь, ни птица, ни человек. С гари снялось всё живое разом. За камнем сдавленно охнул Гнус. А у меня, хоть я один на всей реке знал, что это всего лишь горит в тесной трубе толчёное зелье, по хребту прошёл холод.

Трубка выла, тряслась на колу и хлестала огнём, будто в ней правда заперли кого-то, кому наступили на хвост. Десять вздохов. Двенадцать. На пятнадцатом огонь опал, вой захлебнулся и стих.

Над гарью поплыл дым. В ушах звенело. Кол стоял целый, трубка курилась горлышком, чёрная, отработавшая, и никто не шевелился.

Первыми отмерли пацаны. Они скатились с бревна всей кучей и заорали так, что едва не перекрыли саму трубку. Орали от чистой радости, в голос, колотили друг друга по спинам, мелкий пустился в пляс, какого не знает ни одна земля. Первуша нёсся к колу впереди всех, забыв, что ему велено сидеть.

— Кувшин! — вопил он на бегу. — Я же говорил! Дедов кувшин на плетне, один в один, только в сто раз страшней!

Он присел у трубки и бережно, одним пальцем, тронул свою втулку. Глина была горячая, но целая. Парень просиял так, будто сейчас на всю гарь выл он сам.

Дальше меня обступили со всех сторон, и вопросы посыпались гуще давешних искр.

— Дядька Кормчий, а она кусается?

— Искры летучие, лёгкие. Обожгут, коли в упор, а за три шага только напугают.

— А чего она воет-то? Внутри свистулька, да?

— Нет там свистульки. Пустота там. Огонь сквозь пустоту в узкое горло рвётся, вот и голосит. Как ветер в печной трубе, слыхал?

— А дай мне подпалить! Одну только!

— Перебьёшься, — отрезал Карасик раньше меня. Старшинство он нёс строго.

Смоляк стоял чуть в стороне и смотрел на дымящую трубку задумчиво, со взрослым прищуром.

— Это ж если ночью, — сказал он наконец. — Если ночью, из темноты, да не одна… Они ж со стен попрыгают. Я б точно попрыгал.

— Ты б первый попрыгал, — поддержал мелкий.

— Да и ты б не удержался!

— А я б в штаны наклал и остался, — честно сказал мелкий, и гарь легла от хохота вторым заходом.

Гнус выбрался из-за камня со снятой заранее шапкой и подошёл к колу с уважением, бочком, как к чужому злому псу.

— Ну и голосина, — выговорил он. — Я, честно скажу, при пацанах говорю, не стыжусь, чуть душу богу не отдал. А ведь это моя задумка была! Про «сам летел» кто сказал? Я сказал!

— Летать не летает, — заметил Бес. — А орёт уже сама. Половина твоей задумки есть.

— Вот! Половина моя! Стало быть, и имя мне давать. Визгуха!

— Ревун, — не согласился Бес. — Она сперва ревёт, вой уже опосля идёт.

— Верещалка! — выпалил мелкий.

Стало тихо. Мужики переглянулись, и их сложило пополам. Слово было дурацкое, домашнее, и я по лицам понял, что оно уже прилипло, не отдерёшь.

— Да вы что! — застонал Гнус. — Это ж оружие! Грозное! Ворог услышит слово «верещалка» и смеяться станет!

— Вот и пусть посмеётся, — сказал я. — Один раз.

Докончить разговор нам не дали. С тропы, ломая кусты, вывалился Бурилом, а за ним добрый десяток мужиков с топорами и рогатинами. Бежали они, судя по лицам, от самого города, и рубить были готовы что угодно, лишь бы показали что.

11
{"b":"982927","o":1}