— Да понял я, понял.
Начали с ладони. Рыжий подпалил, размахнулся, и горшок улетел в самую гарь. Упал, покатился, лёг. Фитиль дымил себе и дымил.
— … восемь… девять… — тянул Гнус. — Десять… одиннадцать…
Догорело на пятнадцатом. Бес сплюнул.
— Этакий подарок нам бы обратно прилетел. Ворог за пятнадцать вздохов не то что поднимет. Он его поднимет, обнюхает, перекрестится и ещё докинуть успеет.
— Режь два пальца.
С двумя пальцами вышло веселей. Рыжий подпалил, занёс руку, и фитиль дотлел прямо на замахе, пыхнув у самой горловины. Рыжий поглядел на горшок в своей лапе задумчиво.
— В руке, — определил Бес. — Вот тебе и вторая мера. Короче полладони не режем никогда.
— Ты чего зачастил на счёте? — повернулся я к Гнусу.
— Я зачастил⁈
— Ты. На ладони у тебя вздох был долгий, а тут зачастил.
— Так страшно же! Он же в руке у него дотлел! Тут у любого дыхание собьётся!
— Вот потому мера будет не любая, а твоя. Дыши как дышишь, только одинаково. Ты теперь снасть, Гнус. Вроде ложки.
— Слыхал? — Гнус гордо повернулся к Бесу. — Я снасть. — и заржал, сам понимая неказистую шутку.
— Давно говорю.
Полладони легло в самую точку. Рыжий кидал десять раз подряд, и всякий раз выходило одно. Два вздоха горшок летел, вздох лежал, на пятом дотлевало. Ворогу оставалось два вздоха на всё про всё. За два вздоха человек успевает только понять, что к нему что-то прилетело.
— Добро, — сказал я. — Мера найдена. Подпалил — и сразу мечи, любоваться нечем.
Напоследок кинуть попросился Гнус. Долго примеривался, разбегался, крутил рукой на все лады, и горшок ушёл у него вбок, в кусты, где искали его потом всей толпой.
— Тебе кидать боевые не дадим. Нас поубиваешь, — подвёл итог Бес.
— Да рука соскользнула! — Гнус отряхивал колени от сухой травы. — И вообще. Дурная это работа — кидать. Руку сорвёшь, в своих попадёшь. Вот кабы он сам летел. Подпалил, пихнул — и фьють, сам к ворогу пошёл. А ты стоишь себе на бережку, глядишь.
— Ага, — сказал Бес. — И вёсла ему приделай. И парус.
— А чего сразу парус…
Они переругивались ещё, а я уже не слушал.
Подпалил — и сам летит.
Я стоял посреди гари с обрезком фитиля в руке и глядел на Гнуса так, что он осёкся на полуслове. Сам летит. Огонь ведь не только рвёт и жжёт. Огонь толкает. Это знает всякий, кого обожгло из печи через узкое устье.
— Так, — сказал я медленно, ловя мысль за хвост. — А ну-ка, ну-ка.
— Чего? — Гнус на всякий случай отступил на шаг. — Я ж пошутил. Кормчий. Я пошутил!
Парни переглянулись. Это моё лицо они знали. После такого лица в Хлынове обычно что-нибудь начинали ковать, лить или копать, и покоя не было никому до самого конца.
— Ну всё, — сказал Бес. — Началось.
— Гнус, — я бережно смотал фитиль. — А ведь ты сейчас умную вещь сказал.
— Я⁈
— Ты. Сам не знаешь какую.
Гнус поглядел на Беса, на Рыжего, на кусты, куда улетел его горшок. Потом приосанился.
— А я всегда говорил, — заявил он. — Меня слушать надо.
Домой я шёл быстрее всех. В голове, тесня друг друга, уже толкались трубки, узкие горлышки и огонь, запертый в дереве. Пусть потолкаются до завтра.
Глава 5
Надо было мне сразу насторожиться. Ещё с порога.
На столе стоял мёд. Мёд у Дарьи просто так не выставлялся, мёд она берегла пуще пороха, и доставался он по большим дням. А тут мёд, блины горой, пироги с лещом из вчерашнего улова, и сама Дарья ласковая, как майское утро. Зоя у печи переставляла горшки и на меня не глядела. Тоже, между прочим, знак.
Но я пришёл с утра, голодный, с головой, забитой трубками, и знаков не читал. Сел, придвинул блины и ушёл в свои мысли по самую макушку. Сопло сужать на треть или на четверть. Пустоту перед горлышком брать в два пальца или в три. Клей варить гуще. Я ел, а палец мой сам чертил по столешнице трубку с горлышком.
— … я и говорю, хозяйство у нас встало на ноги, — журчала Дарья где-то сбоку. — Землянки вон в избы перестраиваем. Город, почитай что город. А в городе как положено? В городе всё по чину должно быть.
— Угу.
— Улита вон вдовой осталась, а при деле, при уважении. Потому как всё у неё в жизни вовремя было. Всему свой срок, Ярик. И делу срок, и войне срок. И девке срок.
— Угу.
— Зоя-то у меня золотая. Шьёт, раны штопает, дом ведёт. Другой такой на всей реке не сыщешь. А годы-то идут, не стоят.
— Угу. Два пальца.
Стало тихо. Я поднял глаза от столешницы. Дарья смотрела на меня взглядом, которым глушат рыбу.
— Чего — два пальца?
— Пустоты, — честно сказал я. — Перед горлышком.
— Какой пустоты⁈ Перед каким горлышком⁈ Я тебе про Зою толкую, ирод ты окаянный, а у него пустота перед горлышком! — Она грохнула ладонью по столу так, что мёд подпрыгнул. — Я тебя спрашиваю прямо, при ней спрашиваю, хватит уже вокруг да около. Сватов когда засылать будешь⁈
Блин встал у меня поперёк горла. Я закашлялся, Зоя у печи уронила ухват.
— Тётка! — Она развернулась, пунцовая до ушей, со сверкающими глазами. — Ты что творишь-то!
— А что я творю? Что я творю? — Дарья даже не повернула головы. — Я дело спрашиваю. Он у нас мужик занятой, сам не почешется. Ему, вишь, горшки, фитили, болота. А ты у меня одна, и я за тебя в ответе. Сиди, кому говорю. Тебя это первую касается.
Зоя не села. Она стояла с ухватом в руках, и по лицу её было не разобрать, кого она сейчас этим ухватом приложит, тётку или меня. Но из избы она не вышла. И вот это я заметил.
Я отложил блин, вытер руки. Прятать тут было нечего.
— Отвечаю. Прямо, как спросила. — Я поглядел на Дарью, потом на Зою. — Сватов засылают по чину. С подарками, со сватами честными, с пирами, чтоб весь город гулял. А не между горшками с зельем, за три дня до войны. Я через седмицу уйду на низовья. С войны, Дарья, не все возвращаются, и слово такое давать, уходя, я не стану. Не потому, что слова жалко. Потому что цена ему тогда ломаная.
— Ишь ты, — прищурилась Дарья. — Складно поёшь.
— Вернусь — приду сам. Без напоминаний. И сделаю всё по чину, так, что реке на три года разговоров хватит. Вот это слово даю. При свидетельнице.
Стало тихо, только дрова стрельнули в печи. Дарья глядела на меня долго, взвешивала, как куль на весах. Потом кивнула.
— Ловлю на слове. При свидетельнице, сам сказал. — Она встала, оправила передник и вдруг подвинула ко мне мёд. — Ешь давай. Ишь, отощал на своих горшках.
Проводить меня вышла Зоя. За порогом стояло утро, с реки тянуло свежим, и мы помолчали ровно столько, сколько надо, чтоб молчание стало важнее слов.
— Ты на неё не серчай, — сказала Зоя наконец. — Она за меня боится. У неё, кроме меня, никого.
— А я не серчаю. Она всё правильно спросила. — Я поглядел на неё. — И я всё правильно ответил. Ты только это… дождись.
— Вот ещё. — Зоя фыркнула и поправила мне ворот, где под рубахой лежала её красная нить. — Больно надо тебя дожидаться. Иди уже. Горшки твои стынут.
И ушла в избу, не оборачиваясь. Она никогда не оборачивалась, такая примета.
Я шёл к распадку, и утро было какое-то не такое. Шире обычного. Про сопла я вспомнил только на полдороге, а про пустоту перед горлышком — у самого распадка.
Непорядок. Но приятный.
* * *
До распадка я не дошёл один. На полпути за спиной захрустело, и хруст этот старательно притворялся случайным.
— Карасик. Вылазь.
Из орешника выбрались все пятеро. Карасик, Смоляк, мелкий, Гринька, а последним вылез Сёмка со своей дощечкой под мышкой. Лица у всех были честные, как на исповеди.
— Мы службу несём, — доложил Карасик. — Тропу проверяем.
— На тропе чужих нет.
— А вдруг? Чужой — он когда хочет, тогда и вдруг.
Гнать их было без толку, пошли бы кустами. А врать своей страже — последнее дело, на том стража и кончается.
— За мной. Уговор прежний. Что увидите — молчок, хоть клещами тяни.