— Благодарю, кузен, это было своевременно.
— Обращайтесь, кузина.
— Непременно.
Увы, следующим танцем должна была стать как раз полька с кузеном Антонио. Он уже поджидал меня возле бабушки, подхватил за руку, повёл становиться на позицию. Поклонился с первыми аккордами и повёл — к счастью, немногим лучше, чем в вальсе. Разговаривать мы, во всяком случае, смогли.
— Дорогая кузина, неужели наша бабушка позволяет вам так громко смеяться в танце с кем бы то ни было?
— Так уж и громко, — возмущаюсь. — И вообще, если вам не нравится мой смех — могу встречать вас отменно недовольным лицом, годится?
— Девица с недовольным лицом никогда не выйдет замуж, — качает он головой.
— Сколько вам лет, кузен?
— Двадцать шесть, а что? — смотрит недоверчиво.
— А я думала, шестьдесят два, — усмехаюсь. — Такие слова можно простить почтенной даме, но никак не молодому человеку, который хочет казаться привлекательным. Вы ведь хотите, правда?
— Конечно, — отвечает он, не задумываясь, а потом спохватывается. — Кузина, не стоит так вот в лицо говорить мужчине о какой бы то ни было его привлекательности.
— Будьте внимательны, кузен, «Хочет казаться» — это не вполне то, о чём вы говорите. Вы показались мне привлекательным при нашем знакомстве, не скрою. Но увы, ваши слова сегодня совершенно разрушили весь тот образ, который успел сложиться у меня за прошедшую неделю.
Он не ожидал, нахмурился.
— Кузина, вы… всегда так прямо говорите вашим кавалерам то, что думаете?
— Не всегда, но случается, — а мне весело.
— Наверное, жениху вашему вы тоже что-то такое сказали?
— Именно, — это уже не усмешка, это холодная ярость. — И ни слова более, кузен, хорошо? Да, я сказала господину моему бывшему жениху всё, что подумала о нём, когда застала его с другой. И хватит об этом. И если вы сегодня скажете мне ещё хоть слово — нашим родственным отношениям конец.
Смотрю на него недобро, но недолго, потом отворачиваюсь. И до конца мелодии мы молчим, и он без единого слова провожает меня к бабушке, и кланяется так же молча.
— Что ты сказала ему? — тихо интересуется бабушка.
— Что ещё слово — и моему доброму отношению к нему конец. Он поверил, и хорошо сделал. Я очень хотела пнуть его прямо в танце, но сдержалась.
— Вот и молодец, — кивает бабушка.
Кузен же некоторое время постоял рядом с нами с обиженным видом, но снова был уведён подальше господином бароном, всех благ ему, камина тёплого, вина вкусного и книг интересных. И я прямо выдохнула.
— Придётся прочесть молодому человеку лекцию о правилах поведения в Массилии, — усмехается бабушка.
— Думаю, лишним не будет, — я всё ещё зла. — Вдруг что-нибудь поймёт? Меня-то он не понял, только обиделся. Но хоть замолчал, и то хорошо.
Я танцую с разными другими здешними кавалерами, и мне всё время кажется, что они пытаются прощупать меня. Можно ли мне написать? Да пишите сколько хотите. Можно ли меня завтра поутру навестить? О нет, у меня уже есть планы на весь завтрашний день. Люблю ли я цветы? Не особенно, главным образом в качестве отделки платья.
Не знаю, что думают обо мне все эти люди, пускай что хотят, то и думают. Я же отчаянно стараюсь быть вежливой, не смотреть в глаза, улыбаться мило и немного рассеянно. Я просто обычная девица, которая любит танцевать, вот и всё. Хоть некоторые кавалеры и подвергают нешуточным испытаниям мою любовь к танцам.
И очередное такое нешуточное испытание поджидало меня на очередном вальсе, на который меня неожиданно приглашает господин Луи Барусс.
Я всегда оставляю два-три танца незанятыми — на отдых и на какой-нибудь странный случай, вдруг понадобятся? И сейчас выпал именно тот танец, свободный вальс.
— Госпожа Дюмон, не изволите ли танцевать со мной? — спрашивает господин Барусс-младший.
Если это вызов — то я его принимаю. Я ни разу не видела, чтобы он с кем-то танцевал, но может быть, я просто была невнимательна. Мне интересно и как он танцует, и что он собирается сказать мне в танце. Не просто так же, да?
Реверанс, рука. Барусс осторожно берёт меня за кончики пальцев и ведёт на свободное место. Сразу же музыканты играют вступление, мы кланяемся друг другу, становимся в пару… начали.
Что же, господин Барусс-младший танцует хорошо. Ноги не путает, они у него сами идут, держит уверенно, но ведёт меня чуточку жестковато, то же самое можно делать и без усилия.
— Что же, вы уже оценили всё то, что на мне надето? — усмехается Барусс. — Вы умеете, я думаю.
А я смотрела куда-то ему в плечо и не более, потому что сосредоточилась на движении и на положении тела. Но быстро оглядела всё, что можно было оглядеть, оценила дорогую булавку-артефакт, конечно же, свойства её от меня скрыты, тонкое сукно и сорочечную ткань с изысканными мережками.
— Я оценивала, как вы танцуете, и наши шансы дотанцевать до финала.
— И как же? — поднимает он бровь.
— Полагаю, дотанцуем, — улыбаюсь с самой маленькой капелькой ехидства.
— Вот и отлично. Скажите, госпожа Дюмон, не попадалась ли вам среди оставшихся от вашего отца предметов бронзовая фигурка обезьянки? Вы ведь знаете, что это за животное, не так ли? И сумели бы узнать, если бы увидели?
Ах, знаю ли я? Смотрю недобро. Но мысль работает.
Где же я не так давно видела фигурку обезьянки? Ах, да, среди артефактов, которые прятали на моём корабле.
— Я никогда не замечала за моим отцом интереса к фигуркам обезьянок, — пожимаю плечами. — Да, нам привозили и привозят разное из Бенгалии и Индокитая, но никаких фигурок я, честно говоря, не припомню. Но у вас же есть одна — среди тех, что попали к полковнику Коурвиллю, вы вызволили их, кстати сказать?
— Вы видели их, хорошо. Совершенно такая же фигурка обезьянки, их должно было быть две.
— О нет, никогда ранее с такой фигуркой не встречалась. До того момента, пока не увидела вашу. А почему вы решили спрашивать именно у меня? Я не интересуюсь артефактами неизвестного свойства из Бенгалии или откуда они там были.
— Потому что когда-то, несколько лет назад, эти артефакты привёз совместный с вашим отцом рейс. И одна из фигурок оказалась утрачена. А после и три оставшихся пропали, но сейчас вроде бы нашлись.
— И вы решили, что вашу обезьяну припрятал мой отец? Простите, не верю, это настолько далеко от него, что даже и вообразить невозможно. Или у этой обезьяны есть какое-то необыкновенное свойство, которое могло бы побудить скрыть её?
— Какие-то свойства если и есть, то они проявляются только в том случае, когда все четыре предмета собраны вместе. А четвёртый предмет отсутствует.
— И что это за свойства? — спрашиваю осторожно.
— Я не могу говорить о том, в чём точно не уверен, — качает он головой. — А пока все четыре части не собраны, испробовать не представляется возможным.
— Что ж, я могу разве только пообещать сообщить вам, если встречусь с подобной фигуркой. Кстати, полковник отдал вам те, что определённо ваши?
— Отдал, да. Но я всё равно не понял, как они оказались на вашем корабле.
— Спросите того, кто решил их там спрятать, — фыркаю. — Наверное, он расскажет.
— Где же его искать,- усмехается Барусс.
— Увы, не подскажу, сама не знаю. И не испытываю нужды узнать.
— Тогда благодарю вас за намерение рассказать о фигурке, если вы её увидите где-то… и за танец, кстати, тоже.
О да, музыка завершается, Барусс кланяется, я тоже. Он ведёт меня к бабушке.
— Госпожа Пелисье, возвращаю вам вашу внучку.
— Благодарю вас, Луи, — бабушка величественно кивает. — Заглядывайте в четверг, если, конечно же, без Амели Дюмон и её дочери, а если с ними — то не ко мне.
— Да, госпожа Пелисье, — тот кланяется низко-низко, очевидно — что-то понял.
А я только сейчас понимаю, что на балу нет ни мачехи с дочкой, ни Маринетт Карно. И если о первых я не сожалею нисколько, то о Маринетт — очень даже. Нужно каким-то образом узнать, как у неё дела, и как-то ей помочь, если те дела не очень хороши.