Элизабет Бир. Соглашение
© Elizabeth Bear. Covenant, "The Year's Top Ten Tales of Science Fiction 7", Houston. Infinivox, 2015
Перевод Олега Жевняка
Этот холод может меня убить, но он не хуже воспоминаний. Его можно выносить, пока я двигаюсь.
Мои ноги барабанят по заснеженной дороге, когда я пробегаю мимо полицейского участка на холме. Каждый вдох-выдох проходит через мою маску, и изоляционная синтетика в достаточной мере согревает мои вдохи, чтобы они не жалили и не студили мои лёгкие. Я бегу слишком быстро, чтобы дышать ртом, бегу так быстро, как только могу – к рефлектору следующего гидранта, торчащего над грязным льдом. Ветер бьёт мне в спину, прохватывая насквозь влажный меринос верхнего слоя куртки и влажный MaxReg над ним, но даже с его ледяной помощью я не бегу так быстро, как получалось раньше. Когда я развернусь возле кладбища, ветер начнёт бить мне в лицо.
У меня нет скорости моего старого тела. Оно могло бегать куда быстрее. Мои мышцы были сильнее. Воспоминания имеют вес. Они тащат меня назад. И на каждом шагу я несу 13 мертвецов. Второе моё «я» бежит на шаг или два позади меня. Я чувствую его невидимое нематериальное присутствие.
Получите Будущее Время на свой почтовый ящик.
Пока вы двигаетесь, это не так уж и плохо. Но иногда всё в мире мешает вам двигаться достаточно быстро.
Я протискиваюсь сквозь старую каменную арку на кладбище, над которой нависли деревья, сверкающие льдинками, пробегаю мимо железных ворот, незакрывающихся от наметенных возле них сугробов. Ветер такой резкий – резче, чем мне думалось, – поэтому я включаю в куртке обогреватель. Это разрядит батарею, но мне осталось только 5 километров, и я нуждаюсь в тепле. С восходом солнца становится холоднее – облака скользят вдоль западного горизонта: надвигается холодный фронт. Следующим я включаю фонарик, но пользы от него мало. Небо, затягиваемое тучами, будет давать мне нужное освещение ещё добрых полчаса, к тому же фонарик светит от собственной батарейки. Один светодиод потребляет немного энергии.
Я представляю, как гибкие схемы, встроенные в мой мозг, одновременно приходят в состояние покоя. Гаснут даже малюсенькие светодиоды с самыми современными источниками питания. Когда мой мозг функционирует нормально, все оптогенетические модули отключаются. Обычно микропроцессоры поддерживают разумную и физиологически правильную работу моего мозга, стимулируя соответствующие участки неокортекса, которые отвечают за этику, эмпатию и сострадание. Но когда я бегу, мой мозг в состоянии делать это сам, поскольку нейронные пути стимулируются моими естественно протекающими нейрохимическими процессами.
Мёрзнет только самая верхняя часть моего тела. Ветер устраивает ледяную ванну и моим бёдрам с икрами, но их мускулам тепло от физических усилий. А куртка смягчает удары ветра по моей груди.
Моя обувь для бега мелькает на узкой тропинке розовыми и жёлтыми пятнами. Надгробья, словно зубы курильщика, торчат из наметенных вокруг них сугробов. Они покрыты чёрной плесенью, словно распылённой пульверизатором, за которой поблескивает белая пыль. Некоторые из надгробий датируются 18 веком, но я бегаю среди них только летом, или, когда нет снега.
Этот уголок кладбища от снега не расчищают. Никто не приходит сюда почтить память умерших.
Я являюсь одним из таких.
Однако по некоторым из тех, кто пал от моей руки, каждый год устраивают поминки. Я понимаю, что мне их лучше не посещать, хотя я прежний с удовольствием бы позлорадствовал, вновь переживая волнение, связанное с их смертью. Новое же моё «я» чувствует что-то типа... долга. Но их близкие не знают, кто был мной раньше. И никто не обязан прощать мне этот долг.
Я принимаю только то, что смогу сейчас найти. Я погружаюсь в это прекрасное тихое место, где есть вот это движение, вот это небо с настоящей неповторимой синевой и сверканием порхающих красных кардиналов. Где я умираю, как существительное, и выживаю, как глагол.
Я бегу. Я продолжаю бежать.
Когда он встречает её глаза, он представляет её горло в своих руках. Её кожа напоминает телячью, он ощущает тепло и треск подъязычной кости, когда глубоко вонзает большие пальцы в горло. Как она извивается, бьётся, борется.
Цепь на его талии заколыхалась, когда он подёргал закованные в наручниках руки.
Она оторвала взгляд от своих записей. Её карие глаза были обманчивыми: голубые в одном свете и светло-зелёные в другом. Отблески на её очках засвечивали отражаемую на них строчку текста. В любом случае текст был слишком мелким, чтобы он мог его прочесть – шёл задом наперёд, да и стол, к которому он был прикован, находился далековато от неё.
Она вежливо ждала, словно не замечая, как он изучает её глаза орехового цвета с маленькими красными точечками, её белую кожу, медленно покрывавшуюся тёмно-алыми пятнами. Он позволил тишине повиснуть между ними, пока она не стала гнетущей.
– Хотите что-то сказать? – спросила она мягко, но с настойчивостью врача.
Указывает на меня, подумал он и покачал головой.
– Я только слушаю.
Она благосклонно посмотрела на него. Кончики пальцев у него чесались. Он потёр их о грубый оранжевый комбинезон, но быстро прекратил. В этом молчании раздавшееся шуршание оказалось слишком громким.
Она продолжила:
– Суду известно, что совершённые вами преступления стали следствием повреждения нейронов, включая нарушение функционирования миндалевидного тела. Существуют технологии, позволяющие устранить эти повреждения. Они совсем не экспериментальные, и уже десятки тысяч раз успешно применялись для лечения различных неврологических расстройств. Таких, как депрессия, тревожность, биполярное расстройство, пограничное расстройство личности и комплекс других расстройств, обычно называемых шизофреническим синдромом..
Тонкая структура её ключиц заворожила его. Чтобы сломать ключицу человека, требуется давление в 14 фунтов, приложенное в нужном месте, после чего рука на время лишается возможности двигаться. Он размышлял о точном приложении этого давления.
Он сказал:
– Расскажите мне подробнее.
– Они берут ваши собственные нейроны, выращенные из ваших же стволовых клеток в стерильных условиях в лаборатории, и вводят в них гены микробного опсина. Этот опсин является светочувствительным пигментом, аналогичным тому, что содержится в сетчатке глаза человека. И эти нейроны внедряются затем в ключевые участки вашего мозга. Это очень тончайшая процедура. После того, как нейроны приживаются, развивая необходимые синаптические связи, проводится вторая хирургическая операция – имплантация специального медицинского устройства, состоящего из набора микропроцессоров, датчиков, световодов. Это устройство осуществляет контроль над нейрохимическими и электрическими процессами в вашем мозге и корректирует их, имитируя нормальную активность. – Она снова замолчала и сложила пальцы так, что они сформировали над столом некое подобие крыши.
– Здорово, – сказал он с явной издёвкой.
Она не двигалась.
– Это дискриминация атипичных людей с психическими проблемами.
– Возможно, – ответила она. Её ногти были украшены диаграммами. – Но вы убили 13 человек. И попались. После такого обязательно лишают гражданских прав.
Он замолчал. Контроль над импульсами никогда не был его проблемой.
– Вас заключат под стражу не из-за психопатии, – сказала она. – А за убийства.
– Контроль над сознанием, – сказал он.
– Исправление сознания, – сказала она. – Вас не могут приговорить к этой медицинской процедуре. Но вы можете согласиться сами. Обычно это интерпретируется как раскаяние и желание реабилитироваться. Судья, выносящий приговор, скорее всего, примет это во внимание.
– Боже, – сказал он, – я бы лучше получил в голову пулю, а не этот гробаный компьютер.