Литмир - Электронная Библиотека
A
A

– Они давно уже не стреляют, – сказала она и пожала плечами, словно её это не касалось. – Сейчас либо смертельная инъекция, либо газовая камера. Или остаток жизни, проведённый в камере 8 на 12 футов. Выбирайте.

– Я могу выбрать это в голову.

– Исправление сознания?

Она вытянула в его сторону палец.

– А что будет, если я выберу это?

– Успех – сто процентов. Было, правда, несколько случаев, когда операция не подействовала. – Она медленно улыбнулась. – Если вы больны неизлечимо и достаточно умны, чтобы не показать, что лечение не подействовало. И ловки, чтобы не попасться во второй раз.

Тебя разыгрывают, сказал он себе. Ты умнее её. Умён настолько, что это на тебя не подействует. Она апеллирует к твоему тщеславию. Не позволяй ей запрячь тебя. Она думает, что дьявольски умна. Она добыча. Ты охотник. Более совершенный. Не позволяй собой манипулировать …

Его губы сказали:

– Леди, запишите меня.

Снег скрипит под моими шагами. Деревья могут потрескаться сегодня ночью. Я молча слагаю стих.

В поэзии сейчас в моде исповедальность. Так было не всегда, но теперь мы оцениваем значимость по степени своего вуайеризма. По внешней откровенности того, за чем, как нам кажется, нас призывают шпионить. Но всё это искусство – сплошные завесы и ложь.

Имей я желание написать стихотворение-исповедь, оно бы начиналось так: «Её платье было цвета русалки, но я всё равно её убил».

Исповедальная поэзия не всегда бывает правдивой, не всегда отвечает реальности, зато отвечают реальности укусы морозного воздуха в моих лёгких, несмотря на маску. Эта поэзия не так правдива, как правдивы кладбище, кардиналы и растрескавшиеся камни.

Дело было не только в ней, и в дюжине ей подобных. Они не были тем, кто ему был нужен, но кто-то же всё равно должен был умереть.

То, что я до сих пор не вижу, чем они отличались, является проблемой моего прежнего «я», и это, возможно, единственная его победа, хотя он и был достаточно высокомерен, чтобы ожидать чего-то сверх этого. Он думал, что сможет победить здравомыслящих.

Это была единственная причина, по которой он согласился на данную процедуру.

Будь у меня желание написать такое стихотворение, люди захотели бы его прочитать. Это стихотворение продали бы миллионным тиражом, оно бы привлекло куда больше внимания, чем то, что я пишу сейчас.

Но я не буду его писать. Я не хочу помнить о том. Верховный Суд признал Иссечение памяти формой смертной казни и определил её неконституционность с 2043 года.

Они не смогли лишить меня моих воспоминаний, но они лишили меня удовольствия от них.

Они считают это не возмездием, а исправлением. «Правкой мышления». Решением проблемы. Психопатия – излечимая болезнь.

Они дали мне новое лицо, новое мышление, новое имя. Мною по своей воле было выбрано переформатирование хромосом, чтобы увеличить дистанцию между моими прежним и новым «я».

Прежний «я» тоже думал, что это может быть проявлением доброй воли: снижение тестостерона, снижение агрессии, снижение физической силы. Женщины редко когда становятся серийными убийцами.

Для моего прежнего «я» это представлялось убедительной ложью.

Но он – не я: отстранение от собственных неудобных действий характерно для психопатов. Он думал, что я всё равно буду сильнее своей биологии и выше «правильного мышления». Он полагал, что я смогу вернуть свою мышечную силу и злобность психики, принимая анаболические стероиды. Он был уверен, что у меня это получится.

И он был уверен, что я захочу этого.

У меня была возможность написать то стихотворение. Но сейчас я пишу другое. Оно начинается так: «Надгробья похожи на зубы курильщика» и... я не знаю, что будет в следующей строчке, но я думаю об этом прямо здесь на бегу.

Я завершаю круг и решаю сделать ещё один, потому что ветер стих, обогреватель куртки работает, и я чувствую себя лёгким, бодрым, полным энергии и желания существом. Спускаясь с холма, я бегу вприпрыжку. Я делаю длинную дугу, возвращаюсь по мосту к окраине города, бросив быстрый взгляд на замёрзшую в реке воду. Воздух немного потеплел с восходом солнца. Пальцы в перчатках больше не мёрзнут.

Когда белый фургон доставки без опознавательных знаков проезжает мимо меня и останавливается, мне требуется не много времени, чтобы понять, что водитель хочет привлечь моё внимание. Он сигналит, и я подбегаю к машине, ставлю свой трекер на паузу и вытаскиваю наушник из уха. Я стою в нескольких шагах от лобового стекла. Водитель смотрит на меня, потом делает смущённое выражение лица и указывает на свою навигационную систему.

– Вы можете помочь мне найти Грин-стрит. Навигатор её не находит.

– Да, конечно, – говорю я и показываю. – Третья слева, дальше по этой стороне. Это ещё не оборудованная дорога и, возможно, поэтому её нет в базе вашего навигатора.

– Благодарю, – сказал он. Он было открыл рот, чтобы сказать ещё что-то в своё извинение, но я не даю ему заговорить:

– Удачи вам, – и от души машу ему рукой.

В сельской местности подобного рода машины не являются такой уж редкостью, как в городе, хотя половина городов сегодня перепрофилирована под фермерство, так что обычных улиц там почти что и нет. Но меня озадачивает ирония этой встречи, и, только когда он отъезжает, я понимаю, что мне стоило быть поосторожнее. И его смущение было не от неловкости спрашивать дорогу, а от неловкости обычного порядочного человека, осознающего, что он ставит другого в состояние ощущения некоторой опасности. Он исчезает за поворотом, прежде чем я успеваю сообразить это. Думаю, многие инстинктивно почувствовали бы что-то подобное.

Мне захотелось догнать фургон и сказать водителю, что я нисколько не беспокоилась. Мне и в голову не приходило беспокоиться. В демографических целях он вряд ли бы захотел охотиться на меня. Он был чёрным, а я белая.

И мой начальный страх социализации был связан совсем с другим.

Моё внимание всё ещё было приковано к исчезающему фургону, когда вдруг что-то тёмное, липкое и сладковато-зловонное опустилось на мою голову.

Я ахаю от удивления, и моя маска на короткое время спасает меня – я чувствую тошнотворный запах ликёра шартрез, который издаёт эфир, мир начинает кружиться. Но маска даёт мне время понять, что случилось – меня стремительно атакуют. Кто-то похищает меня. Он хватает меня за руки, оттягивает локти, чтобы я не сбросила его руку с тряпкой.

Я кручусь и отбиваюсь, но он сильнее.

Была ли я такой уж сильной? Кажется, он даже и не держит меня, хотя моя пятка упирается в его голень. Когда он поднимает меня, он не издаёт ни звука. Маска долго не сможет спасать …

… она и не спасает долго.

Сны под эфиром действительно живописные, как о них и говорят.

Первой была девушка в платье русалки. Я считал, что её звали Амелия. Или Джессика. Или ещё как-то. Она привязалась к нему в баре. Личные машины были тогда редкостью, а он взял на вечер отцовский служебный автомобиль. И она захотела прокатиться, хотя это было неприлично, как, скажем, курить сигареты поколением раньше. А может и захотела как раз потому, что это было неприлично. Они смотрели, как солнце дугой встаёт над кукурузным полем. Через несколько минут он задушил её на заднем сиденье.

Она боролась, боролась и её рвало при этом. Только потом он понял, каким был глупцом. Ему пришлось прятать тело, так как слишком много людей видело, как они вместе ушли из бара.

Ему так и не удалось устранить запах рвоты из машины, и отец очень сильно избил его и не давал больше ей пользоваться. Все мы делаем ошибки в юности.

Я очнулась в уходящем тепле пропахшей пóтом куртки и сразу ощутила запах высыхающей рвоты между моей щекой и цементным полом. Но это всего лишь овсянка. Перед долгой пробежкой много не едят. У меня болит всё тело, но больше всего плечо и бедро, которые лежат на бетоне. Я должна быть благодарна ему, что он оставил меня в таком положении, чтобы я не задохнулась.

Вокруг так темно, что я не могу понять – открыты мои глаза или закрыты. На мне нет капюшона, и только чувствуется слабый запах эфира. Я лежу неподвижно, прислушиваясь и ожидая, когда мой мозг перестанет раскалывать череп.

2
{"b":"982720","o":1}