Разбирая возможные маршруты движения предков осетин на «их место жительства на северокавказской плоскости и в горах», В. Ф. Миллер писал: «У нас нет ни одного прямого исторического указания» на эту тему, поэтому «остаётся прибегнуть к данным языка, к рассмотрению культурных слоёв и спросить себя, не сохранилось ли в них каких-нибудь следов пути, которым шли предки осетин, прежде чем водворились на Северном Кавказе». Предпринятый анализ осетинских названий металлов убедил учёного в том, что аланы «должны были двигаться не с юга…, а с севера, близ обильных металлами отрогов Урала…»[41]. Многие исследователи придерживаются этой точки зрения[42].
Важным событием для отечественного кавказоведения стало издание трудов известного общественного деятеля, учёного, академика Императорской Санкт-Петербургской академии наук М. М. Ковалевского. Помимо фундаментальных исследований в области древнерусской старины, Средневековья, феодализма и ряда других, закрепивших за ним славу «выдающегося русского учёного», М. М. Ковалевский очень живо интересовался и прошлым осетинского народа. В монографии «Современный обычай и древний закон» он намеревался «объяснить фактами из быта этого народа многие вопросы древнего права»[43]. В предисловии к основному тексту М. М. Ковалевский остановился на раннесредневековом периоде истории осетин. По убеждению учёного, «Всеволоду Миллеру окончательно удалось обосновать тот взгляд, что осетинский язык принадлежит к иранской ветви арийских языков»[44]. Далее, согласно ему же, иранское происхождение осетин, «доказанное В. Миллером лингвистическими данными», нашло подтверждение в письменных источниках и археологических материалах. В давние времена на Северном Кавказе появились «кочевья Иранцев… в их числе были Аланы, отождествляемые нередко средневековыми писателями с народом Асси или Яссы наших летописей, иначе говоря, с осетинами». Мысль о тождестве алан и осетин показалась М. М. Ковалевскому настолько значимой, что он повторил её ещё раз: «Показания грузинских летописцев о древности Осетин находят себе решительное подтверждение в однохарактерных свидетельствах древних писателей об Аланах». В современных осетинах исследователь видел «уцелевший остаток многочисленных иранских поселений, какие расположены были некогда в Южной России». После нашествия монголов и Тимура они отошли в горы, где нашли «одновременно благоприятные условия для сохранения своей независимости и препятствия своему численному размножению»[45].
В контексте теории, предполагающей принадлежность осетинского языка к иранским, следует упомянуть и работы немецких учёных Генриха Хюбшмана[46] и Карла Мюлленхоффа[47]. Последний рассматривал осетин как потомков древних сарматов, связующим звеном между которыми он называл алан.
Бесспорным прорывом в осетиноведении, наряду с трудами В. Ф. Миллера, стала работа «Аланы по сведениям классических и византийских авторов» известного русского учёного, филолога-классика и историка Ю. А. Кулаковского. В своей книге он проследил в общих чертах политическую историю алан от времени их появления на европейской арене до монголо-татарских походов, а также счёл необходимым подчеркнуть актуальность исследования истории ираноязычных племён Кавказа, «так как судьбы алан составляют часть до-русской, если можно так выразиться, истории нашей родины»[48]. Касаясь проблемы этногенеза, учёный ограничился лишь констатацией того, что осетины «потомки и остаток древних алан». Он также посвятил специальную работу проблеме распространения христианства у алан[49].
Интерес к алано-осетинской проблематике не ослабевал у западных учёных и к началу XX в. К примеру, представитель немецкой исторической школы Я. Шарпантье в своей статье «Этнографическое положение тохаров», опубликованной в 1917 году, определяет современных ему осетин не потомками, но «соплеменниками» средневековых алан. Вместе с тем он отмечает, что «Осетины как самостоятельная часть большого аланского народа со своих насиженных мест в Трансоксиане и Согдиане попадают на Кавказ через юг Каспийского моря; в то время как собственно аланы шли из Киргизских степей и Поволжья в области на Кубани и Тереке»[50]. Шарпантье был глубоко убеждён в центральноазиатском происхождении как осетин, так и алан и фактически развил точку зрения В. Сен-Мартена, утверждавшего, что аланы и осетины были близкородственными, но разными народами. Аргументация его сводилась к следующему: «Их грузинские соседи всегда строго различали Алан-ети и Ос-ети; Константин Порфирородный упоминал алан, управляемых собственным царём, и асов (осетин) внутри Кавказа, среди которых находилось несколько вождей племён (Stammeshauptlinge); арабскому автору Масуди (943 по Р. Х.) также казалось необходимым проводить различие между аланами на севере и осетинами внутри Кавказа»[51].
Но, как справедливо полагает Ю. С. Гаглойти, эти аргументы весьма уязвимы: «Осами грузинские летописи и историки в разное время называли скифов, сарматов, алан и осетин. Иными словами, грузинская историография ставила знак равенства между назваными этносами, тем самым признавая преемственность ираноязычных скифов-сарматов-алан-осетин. Константин Багрянородный в действительности различает не «царей алан» и «вождей осов» (как об этом писал Шарпантье), а «эксусиократора» Алании и «архонта Асии», контролировавшего Дарьяльский проход[52]. Современные специалисты в «эксусиократоре» единодушно видят царя Алании. Отношения эксусиократора Алании и архонта Асии сопоставимы, очевидно, с отношениями великого князя и местных князей Киевской Руси X в. Что касается Масуди, то в доступных нам переводах его трудов обнаружить противопоставление алан и осетин не удалось. Появление алан в Юго-Восточной Европе Я. Шарпантье относил к I в. н. э.: «Первыми классическими авторами, упоминавшими их (алан) имя, были Сенека и Лукан. К этому времени имя народа было уже довольно хорошо известно в Риме». Далее цитируется рассказ Иосифа Флавия о том, как император Тиберий спровоцировал алан к нападению на Парфию. Аланы, «перейдя Главный Кавказский хребет, разорили Армению и Мидию; с этим сообщением вполне оправданно сопоставимы заметки Тацита о сарматах». Уже тогда часть алан находилась «в устье Волги и далее южнее на Тереке и Кубани, где в средние века располагалось, собственно, Аланское государство»[53]. Далее Шарпантье, обращаясь к свидетельству Плиния о связи алан с роксоланами, последний этноним трактовал как «аланы на Волге», усматривая в первой части названия племени Rox-alani иранское название р. Волги[54]. Помимо прочего интересны и маршруты, по которым, согласно Я. Шарпантье, ираноязычные племена мигрировали из Средней Азии. Согласно ему, в то время как аланы через каспийские степи двинулись в Европу, предки осетин («часть древнего аланского народа») «пошли южным путём и через Гирканию пробивались далее на Центральный Кавказ». Концепцию Сент-Мартена – Шарпантье об аланах и осетинах как родственных, но различных частях одной этнической группы, в разное время и разными путями переселившихся на Кавказ, Ю. С. Гаглойти справедливо объясняет стремлением исследователей согласовать, казалось бы, взаимно исключающие, факты. Это – пребывание осетин (осов грузинских летописей) на Кавказе с древнейших времён, идентичность алан и осетин и, вместе с тем, появление этнонима «аланы» в античных источниках лишь в I в. н. э. Не найдя правильного решения данных вопросов, вышеназванные учёные нашли выход в трактовке алан и осетин как двух различных, хотя и родственных, частях одного народа[55].