Сионисты, ставшие перед необходимостью воздвижения стен нового духовного гетто, естественно, не намерены были популяризовать положение Ф. Энгельса о том, что «еврейское так называемое священное писание есть не что иное, как запись древ-неарабских религиозных и племенных традиций...». Они были заняты совсем другим делом... Кстати говоря, еще одной, не упомянутой в предыдущей главе, причиной созданного мифа о древности сионизма была хорошо осознанная сионистскими идеологами (этими величайшими в душе прагматиками) необходимость само-отождествиться с религией, пусть во многом сдавшей свои позиции, превращавшейся преимущественно в реформированный иудаизм, но еще остававшейся прямым каналом связи со значительным (хотя и уменьшающимся) числом уже не веривших в святость Сиона, но еще просто верующих людей.
Самоотождествление сионизма с иудаизмом, каким бы фальшивым оно первоначально ни казалось приверженцам иудейской религии, имело одну капитальную цель - подчинить уже неспособный эффективно выполнять функцию духовного гетто иудаизм сионизму и использовать его как подсобное средство.
Об этом недвусмысленно говорили сами сионисты. «Если мы хотим, чтобы существовал иудаизм, любой иудаизм - реформированный или ортодоксальный, мы обязаны сохранить сионизм... Состояние иудаизма плачевно не только в Америке, но и в Европе...» - заявлял в 1914 году на митинге сторонников сионизма в Цинциннати профессор Соломон Мечтер. Само собой разумеется, что, говоря о сионизме как о непременном условии сохранения иудаизма, почтенный профессор руководствовался не любовью к прелестям синагогальной службы. Он просто и откровенно заявлял, что только в результате укрепления новой формы духовного гетто старая его форма может еще продлить свой век.
Об опасности краха старых форм духовного гетто и необходимости их сохранения путем создания каких-то новых рычагов воздействия на умы людей предупреждал еще Ахад Гаам, один из видных теоретиков сионизма. Он писал по этому поводу: «Не только евреи покинули свои гетто, гетто покинул также и иудаизм. Исход евреев произошел в рамках тех стран, в которых они живут, и явился результатом терпимости; иудаизм же высвобождается сам там, где он входит в соприкосновение с современной культурой, которая опрокидывает защитные фортификации иудаизма изнутри, так что иудаизм не может более оставаться изолированным и жить своей собственной жизнью».
Выражая опасение, что иудаизм не будет способен развиваться из-за всеобъемлющего влияния «превалирующего национального духа» в той или иной стране, он продолжал: «Когда иудаизм покидает стены гетто, он подвергается опасности утраты своего существенного «я» или, по крайней мере, своей национальной целостности; он может быть разрознен на самые разнообразные виды иудаизма, каждый со своим особенным характером бытия, как и страны еврейского рассеяния».
Теологические упражнения сионистских теоретиков, таким образом, отнюдь не были лишены смысла; они сводились, по существу, к попытке создать нечто приемлемо среднее между колониальной «теорией» Сесиля Родса и ординарной проповедью раввина, чтобы посредством первой «перековать» раввинов, а посредством последних заполучить паству.
Сионистских лидеров, людей, как правило, образованных, знакомых и с великими открытиями современной им эпохи в области естественных наук, и с теорией прибавочной стоимости Карла Маркса, и с трудами В. И. Ленина, нимало не смущали их талмудические занятия. Им нужна была церковь, но не как равный союзник, а лишь как подсобный аппарат.
Поэтому утверждения, что Ахад Гаам, Сомоленскин, Мартин Бубер и иже с ними стремились «примирить» иудаизм с сионизмом, равно как и попытки представлять их равнозначными силами, на наш взгляд, лишены оснований. Сионистские идеологи не «примиряли», а «примерялись», так же как это делает всадник, прежде чем вскочить в седло. Одна из наиболее труднодоступных крепостей реформированного иудаизма - американская - под напором монополистического капитала (а не в силу каких-либо эмоциональных побуждений) уже к середине 30-х годов XX века капитулировала перед сионизмом.
Для категории лиц, далеких от мистики и религии, сионисты разрабатывают иной набор аргументов в пользу существования «всемирной еврейской нации». X. Вейцман, Джастис Л. Брандис, Н. Соколов, Б. Ворохов и др., отдавая дань идее непостижимости, сверхъестественности «всемирной еврейской нации», подчеркивали «культурную общность евреев», их «специфическое историческое прошлое», их «своеобразный образ мышления», сохраняющийся даже после того, «как религия перестает быть действенной силой...». Вслед за этими аргументами находился еще один довод, что евреи-де представляют собой «всемирную еврейскую нацию», так как «существует убеждение внешнего мира, что это так и есть».
В предыдущей главе на основании материалов главным образом тех исследователей, которых сами сионисты никогда не заносили в реестр антисемитов, было кратко рассказано о судьбе самых разных еврейских общин. И даже такой краткий обзор свидетельствует, что нет оснований говорить об общности исторического прошлого евреев, за исключением самых древних, незапамятных времен.
Хорошей иллюстрацией бесплодности попытки так или иначе объединить историю самых различных еврейских общин является труд Сесиля Рота «История евреев», одна из многих подобного рода работ; несостоятельность предприятия Рота достаточно ярко иллюстрирует использованный им и предлагаемый читателю список исследований: «История евреев России и Польши», «Евреи и арабы и их контакты на протяжении поколений», «Гетто и евреи Рима», «История евреев в Америке», «Евреи Испании», «Евреи в Египте и Палестине» и т. д.
По поводу же «культурной общности» евреев Макс Нордау, отличавшийся герцлевской откровенностью, заявлял: «Мы сохраним европейскую культуру, которую мы вобрали в себя за последние две тысячи лет, и мы можем лишь смеяться над советами превратиться в азиатов. В антропологическом и культурном смысле мы настолько же превратимся в азиатов, как англосаксы в Америке превратились в красных индейцев... Мы должны поставить своей целью сделать в малой Азии то, что англичане сделали в Индии...».
Отвечая на уловки сионистов, через которые достаточно четко проступало их стремление объединить под знаменем «всемирной нации» граждан самых различных стран, В. И. Ленин в полемике с руководством Бунда, взявшим на вооружение ряд идей сионизма, цитировал Альфреда Накэ, который писал: «Представляют ли из себя евреи особый народ? Хотя в очень давнем прошлом они несомненно были народом, тем не менее я отвечаю на этот вопрос категорическим нет. Понятие народа предполагает известные условия, которых в данном случае нет налицо... У евреев нет уже ни территории, ни общего языка (здесь речь идет не об израильской нации, а о так называемой «всемирной еврейской нации». - Ю. Я.)... Евреи немецкие и французские совсем не похожи на евреев польских и русских. Характерные черты евреев не имеют ничего такого, что носило бы на себе отпечаток (empreinte) национальности».
Бундовцы
Разделяя это мнение, В. И. Ленин добавлял: «Бундовцам остается разве только разработать идею особой национальности русских евреев, языком которой является жаргон, а территорией - черта оседлости».
Из ряда концепций сионистов относительно «всемирной еврейской нации» выделяется положение Теодора Герцля, сформулированное в расчете на самую широкую аудиторию. «Нация, - утверждал он, - по моему убеждению, - это исторически сложившаяся группа людей, их обладающая отличительными чертами общность, сохраняющаяся как единое целое благодаря наличию врага. Если к вышесказанному прибавить еще и слово «еврейская», вы поймете, что я имею в виду, когда говорю о нации «еврейской».
Вопрос об отличительных чертах нации Т. Герцль, вероятно, не воспринимал как вопрос существенный, иначе он счел бы необходимым его разработать подробнее. Что же касается «врага», то Герцль не однажды подчеркивал, что этим врагом был, есть и будет антисемитизм.