Завидев Диану в ее старомодном темном платье из Тамбова, мадам Клеманс натянула на губы дежурную снисходительную полуулыбку, готовясь предложить какой-нибудь недорогой ситец или залежавшиеся ленты.

Диана не стала тратить время на разглядывание вешалок. Она подошла к прилавку, открыла ридикюль и молча положила перед модисткой сложенную вдвое записку с четким росчерком действительного статского советника Порфирия Фомича Замятина.

Француженка бегло скользнула глазами по строкам, споткнулась на министерской фамилии, и ее бровь дрогнула. Снисходительность испарилась без следа. Перед ней стояла не простая уездная просительница, а протеже влиятельного чиновника Министерства двора, от чьей подписи зависели казенные поставки и разрешения на торговлю.

- Чем мадам Клеманс может служить протеже его превосходительства? - спросила она по-французски, переходя на безупречный деловой тон.

Диана не собиралась изображать из себя знатока местных фасонов. В двадцать первом веке она прекрасно знала главное правило заказчика: если не разбираешься в технических нюансах - ставь функциональную задачу исполнителю и требуй результат.

- Мне предстоит явиться перед гофмейстериной Зимнего дворца сегодня ровно в два часа пополудни, - ответила Диана на чистейшем французском языке, чеканя каждое слово с невозмутимым холодом. - Закрытое дневное платье для первой аудиенции. Никаких кричащих цветов, воланов, бантов и провинциальной пестроты. Скромно, благородно, строго по фигуре и в точном соответствии с правилами малого двора. Выбирайте из того, что уже готово. Времени на примерки и переделки нет.

Мадам Клеманс понимающе прищурилась, в ее глазах мелькнуло профессиональное уважение:

- Parfaitement, мадемуазель. Для Зимнего дворца излишества гибельны. Старая княгиня Куракина терпеть не может парижского легкомыслия. Софи! Катрин! Живее ширму и коробку с шерстяным гарнитуром темного пепла! Шевелитесь!

Из задней комнаты выпорхнули две женщины: пожилая седая закройщица с мерной лентой на шее и молоденькая швея с игольником на запястье. За плотной бархатной шторой развернулось стремительное священнодействие. Женские руки сноровисто расшнуровали жесткое тамбовское платье. Оно упало на ковер бесформенной кучей темного сукна. Следом в ход пошли булавки. Новое платье из плотного, матового шерстяного поплина глубокого пепельно-стального оттенка село на Диану словно влитое. Плечевые швы были смещены ровно настолько, чтобы придать осанке благородную покатость. Глухой воротник-стойка из тончайшего брюссельского батиста скрывал шею до самого подбородка; узкие рукава плотно облегали руки, заканчиваясь строгими белыми манжетами.

Купол нижних юбок лег правильным, плавным колоколом, смещенным чуть назад, как того требовала столичная мода текущей осени, начисто скрыв жесткие ребра обручей. Мадам Клеманс лично повязала под подбородком Дианы широкие атласные ленты маленькой шляпки-боннет из черного бархата с тонкой вуалеткой.

- Взгляните, мадемуазель. - Модистка отвела штору в сторону, открывая высокое трюмо.

Из глубины зеркала на Диану смотрела незнакомка. Исчезла неуклюжая тамбовская затворница. Перед зеркалом стояла молодая, пугающе собранная аристократка с лебединой шеей, бледным, выразительным лицом и темными глазами, в которых читался абсолютный, несгибаемый самоконтроль. Строгий серый цвет делал образ почти монашеским, но чистота линий и безупречный крой выдавали руку первоклассного мастера.

- Сто сорок рублей серебром за платье, шляпку, белье и дорожную картонку для прежнего платья. - Произнесла мадам Клеманс, склонив голову.

Диана достала сторублевую бумажку дяди и недостающие сорок рублей из своего кошелька. Швея Катрин уже перевязала джутовой бечевкой большую картонную коробку с ее старыми вещами.

- Благодарю вас, мадам. Вы выполнили задачу идеально. - Произнесла Диана.

Швея вынесла коробку к ожидавшей пролетке. Извозчик, заметив преобразившуюся барышню, с благоговейным ужасом распахнул кожаный фартук экипажа, словно перед ним была сама дочь сенатора:

- Куда прикажете, ваше благородие?

- К Зимнему дворцу. К Комендантскому подъезду. - Бросила Диана, забираясь на сиденье.

Громада Зимнего дворца подавляла.

Цвет его в шестьдесят шестом году был не привычным лазурно-бирюзовым, а плотным, темно-охристым, кирпично-желтым, с белыми колоннами и серыми чугунными статуями на парапете крыши. Он высился над закованной в гранит Дворцовой площадью тяжелым, монолитным утесом. На пустынной эспланаде свистел балтийский ветер, вздымая поземку вокруг Александровской колонны; редкие пешеходы казались у подножия дворца крошечными муравьями.

Пролетка затормозила у Комендантского подъезда. Диана расплатилась с кучером обещанным серебром, велела швейцару занести коробку в гардеробную для приезжих и осталась один на один с гранитом и золотом монаршей резиденции.

На входе замерли двое гренадеров лейб-гвардии в высоких медвежьих шапках, недвижимые, как чугунные изваяния. Дежурный караульный офицер с серебряным аксельбантом бегло глянул на пакет с сургучной печатью Министерства двора, сверил фамилию с перечнем в сафьяновой тетради и кивнул лакею в парадной темно-зеленой ливрее с золотыми галунами:

- Проводить госпожу Замятину в покои светлейшей княгини Куракиной.

Лабиринт коридоров Зимнего дворца казался бесконечным. Они шли по широким галереям, застеленным суконными алыми дорожками, мимо молчаливых часовых, дежурных скороходов в круглых шапочках с павлиньими перьями и скоро скользящих чиновников в синих вицмундирах. Воздух здесь был особенным. Он пах ладаном, дорогим паркетом, нагретым ламповым маслом, вековым камнем и тем едва уловимым, но тяжелым запахом застарелой болезни, который всегда витает в домах, где медленно угасает хозяин. Законная императрица Мария Александровна медленно умирала в своих покоях с окнами на Неву, иссыхая от чахотки, и тень этой медленной трагедии лежала на всем парадном этаже.

Лакей остановился перед массивной дверью белого лака с золоченой резьбой и благоговейно постучал согнутым пальцем.

- Войдите. - Отозвался изнутри глухой, скрипучий голос.

Гофмейстерина светлейшая княгиня Куракина восседала в кресле у пылающего камина. Ей было глубоко за семьдесят. Лицо, сухое и желтое, как старая слоновая кость, казалось высеченным из камня; темный кружевной чепец обрамлял совершенно седые, гладко уложенные волосы, а на груди поверх черного шелкового траурного платья сверкал осыпанный бриллиантами фрейлинский шифр с вензелями двух императриц. Покойной Александры Федоровны и нынешней Марии Александровны. В костлявой руке старуха сжимала длинный черепаховый лорнет на золотой цепочке.

Рядом, перебирая бумаги за круглым столиком красного дерева, стояла молодая женщина, статная, с безупречно холодной осанкой, одетая в строгое лиловое шерстяное платье. Ее правильное, породистое лицо с тонкими дугами бровей дышало тем ледяным спокойствием, которое дается лишь несколькими поколениями безупречной придворной службы.

- Ваша светлость. - Лакей согнулся в глубоком поклоне. - Дочь тамбовского помещика Замятина. По распоряжению господина министра двора.

Светлейшая медленно подняла лорнет. Стекло блеснуло в отблесках каминного пламени. Острый, колючий взгляд старухи впился в Диану, словно хирургический ланцет, сантиметр за сантиметром вскрывающий ткань, швы, осанку и манеру держаться.

Диана не стала ждать оклика. Она шагнула на середину комнаты, аккуратно подвела подол платья движением запястья и опустилась в безупречный, глубокий придворный реверанс. Никакой спешки. Три секунды абсолютной неподвижности в нижней точке, колени сомкнуты, спина струной, глаза устремлены строго на край каминного коврика. Медленный, плавный подъем.

Куракина опустила лорнет на колени. Ее сухое старческое лицо не выразило ни капли одобрения, но складка в углу рта чуть смягчилась.

- По крайней мере, не спотыкается о собственный подол. - Скрипнула княгиня, обращаясь к своей спутнице. - Порфирий Фомич уверял меня, что девица воспитана в строгости. Варвара Дмитриевна, проверьте бумаги.