Она подозвала извозчика и назвала адрес: Лиговка, трактир "Париж". Предстояло забрать дорожный саквояж, окончательно отправить перепуганных родителей обратным поездом в Тамбов и навсегда закрыть за собой дверь в прежнюю жизнь.

Глава 4. Чугунка на Царское.

Диана поморщилась, когда снова пересекла порог трактира "Париж". Скрипучая деревянная лестница встретила её смесью пережаренного лука, сырой штукатурки и ядреного табачного дыма. В номере на третьем этаже стоял настоящий чад: на кривоногом ломберном столике шумел начищенный половым медный самовар, а вокруг него суетилась Прасковья Игнатьевна, заталкивая в раззявленную пасть парусинового баула какие-то шерстяные чулки, козьи платки и куски промасленной бумаги с остатками подорожных пирогов.

Платон Фомич сидел на диване без сюртука, в одной полотняной рубахе с расстегнутым воротом, и остервенело ковырял щепкой в коренных зубах, уставившись в пол водянистыми, посоловевшими глазами. На столе перед ним темнела опустошенная на четверть пузатая графинка с казенной смирновской очищенной. При виде дочери, шагнувшей через порог в темно-пепельном шелковом поплине, в безупречно повязанной бархатной шляпке и с большой картонной коробкой с золотым тиснением "Clémence" в руках, мать выронила узел и всплеснула руками:

- Пресвятая Богородица... Батюшки светы! Платон, гляди! Гляди же, очнись, окаянный! Да никак сама графиня к нам пожаловала!

Отец медленно поднял тяжелую голову, близоруко сощурился, и его одутловатое лицо пошло багровыми пятнами. Он неуклюже поднялся с дивана, на ходу натягивая на плечи помятый вицмундир:

- Аглая? Ты это... откуда в таком виде? А коробка эта... сколь содрали, ироды столичные? Порфириевы деньги все спустила, вертихвостка?

Диана поставила коробку на стул, сняла лайковые перчатки и аккуратно положила их поверх картона.

- Присядьте, папенька. И вы, матушка, не голосите на весь коридор. Деньги потрачены ровно по назначению. Дядюшка Порфирий Фомич лично направил меня к придворной модистке. Вот остаток, двадцать рублей серебром.

Она бросила на скатерть горсть тяжелых монет. Платон Фомич машинально сгреб серебро заскорузлой ладонью, но глаза его оставались ошалелыми.

- А во дворец? Была во дворце-то? - Хрипло выдохнул он, забыв про свой обычный командирский рык. - К светлейшей пустили? Не осрамила?

- Бумаги подписаны. - Диана вынула из ридикюля плотный лист с тисненым гербом Министерства двора и показала отцу, не выпуская из пальцев. - Приказ по ведомству двора состоялся. Я назначена младшей сверхштатной фрейлиной к государыне цесаревне. Завтра отбываю экстренным поездом в Царское Село.

Прасковья Игнатьевна охнула, осела на кровать и истово, с размаху закрестилась на темный угол, где теплилась трактирная лампадка:

- Слава тебе, Царица Небесная. - Всплеснула руками Прасковья Игнатьевна, оседая на кровать и истово крестясь на угол. - Услышала слезы материнские! Фрейлина... Родная доченька при дворе! Да теперь кума Марья в Тамбове от зависти изведется! А исправник-то, ирод, по струнке ходить станет.

- Маменька, тише, ради самого Христа, тише. - Диана быстро подошла к матери, опустилась перед ней на колени, перехватив ее руку и заглядывая в глаза с видом благоговейного испуга. - Стены здесь тонкие, в трактире полно чужих ушей! Дядюшка Порфирий Фомич строго-настрого приказал: если хоть одна живая душа проведает о Высочайшем приказе до публикации в "Сенатских ведомостях", он не просто отменит назначение а на порог нас больше не пустит. Он так гневался, когда говорил об этом, что у меня до сих пор руки дрожат. В столице сейчас за каждым углом тайная полиция графа Шувалова, маменька. Одно неловкое слово, и нас всех объявят интриганами.

Прасковья Игнатьевна испуганно прижала ладонь ко рту, побледнев и затравленно оглядываясь на тонкую дверь номера. Платон Фомич тяжело поднялся с дивана, пытаясь расправить помятый вицмундир, но в глазах его уже сквозила чиновная паника перед всесильным петербургским братом:

- Неужто так суров? Ну, Порфирий... всегда кремнем был. А как же... мы ведь к нему на прощальный обед собирались? Посидеть по-родственному, за здоровье государя чарку поднять, о долгах за Ольшанку потолковать начистоту...

- Дядюшка передал, что принять вас больше не сможет, папенька. - Диана поднялась с колен, скромно потупив взор и сложив руки на темном шелке платья, словно покорная послушница. - У его превосходительства сегодня экстренный доклад у министра двора, а завтра на рассвете отплытие на пароходе "Александрия" навстречу датской эскадре. Он велел вам кланяться и передать его непременную волю.

Она сделала шаг к отцу, понизив голос до доверительного шепота:

- Порфирий Фомич сказал "Платону в Петербурге оставаться нельзя ни единого лишнего часа. В столице перед свадьбой цесаревича подозрителен каждый лишний провинциал, трактиры на Лиговке на карандаше у жандармов. Пусть немедленно берет Прасковью и вечерним почтовым поездом в девять часов отправляется через Москву в имение. Будет сидеть тихо, помогу с долгами в Опекунском совете. Станет медлить и болтать по кабакам - отрекусь от всей тамбовской родни".

Платон Фомич с каждым ее словом все глубже втягивал голову в плечи. Имя графа Шувалова и угроза остаться без помощи всесильного брата подействовали безотказно. Вся спесь уездного барина испарилась, сменившись суеверным ужасом мелкого помещика перед жерновами государственной машины.

- Вот ведь... государственные люди. - Сипло пробормотал отец, утирая платком вспотевшую шею. - Всё на лету, всё в тайности... Слышь, Прасковья? Не велено мешкать! Сама слышала, что братец приказал! Собирай узлы, кому говорю! В девять часов поезд, а мы еще чай не допили!

- Папенька. - Диана мягко коснулась его рукава, подавая оставшиеся серебряные монеты. - Вот остаток дядюшкиных денег. На них возьмите билеты второго класса и велите половому снести сундуки к вокзальному омнибусу. А я... мне велено немедленно следовать к месту службы.

- Ступай, Аглаюшка, ступай с богом. - Торопливо закивал Платон Фомич, бережно пряча серебро в карман и уже не думая ни о каких обидах. - Слушайся дядюшку, служи престолу честно. Мы уж в Ольшанке молиться за тебя станем день и ночь. А уж коли Порфирий велел... Прасковья, чего расселась? Собирай баул, слышишь, что сказано! До поезда три часа всего!

Диана взяла свой дорожный саквояж, проверила замок, переложила в него скромный запас белья, бумаги и флакон лавандовой воды. На темной лестнице трактира мать попыталась повиснуть у нее на шее, всхлипывая и обдавая запахом камфары и луковых пирогов:

- Аглаюшка... кровиночка... как же ты одна-то в этом вертепе каменном?..

- Я не одна, матушка. Со мной закон и долг. - Диана мягко, но непреклонно отстранила ее руки, заставив выпрямиться. - Берегите себя. И держите язык за зубами.

Спустя полчаса нанятый экипаж увозил ее прочь от Лиговки. Оглянувшись сквозь мутное стекло, Диана увидела, как сутулая фигура отца в нелепом цилиндре и грузный силуэт матери в лиловом салопе скрываются в чреве крытого вокзального омнибуса. Оборвалась последняя нить. Прежняя жизнь Аглаи Замятиной была закрыта, опечатана и сдана в архив. Начиналась большая игра.

Царскосельский вокзал у Загородного проспекта гудел, как встревоженный улей, но этот гул был иного свойства, нежели демократическая давка Николаевской дороги. Здесь царила казенная, гвардейская и чиновная спешка. Осень 1866 года стягивала к Царскому Селу лучшие силы империи. В пятницу ожидался триумфальный въезд датской принцессы в Петербург, но все предварительные священнодействия, такие, как торжественная встреча августейшей невесты государем, первое богослужение в придворной церкви, обряд миропомазания с наречением великой княгиней Марией Федоровной и, главное, официальное обручение с наследником престола должны были развернуться в Большом Екатерининском дворце.