Нет уж. Лучше помалкивать.

— Не знаю, Василий Иванович. С языка сорвалось.

— Хорошо, пусть так. Но, возвращаясь к главному, — у нас с вами есть веские основания полагать, что спасём. И очень многих. А теперь представьте, что вы действительно нашли вещество, способное лечить гнойные инфекции.

Он помолчал, словно давая мне возможность представить, хотя мне представлять совершенно ничего не требовалось.

— Не только в Ленинграде, — продолжал Шарков. — На всех фронтах. В госпиталях, в медсанбатах. Сколько сейчас раненых погибает от заражения, от сепсиса? Сколько людей теряют руки и ноги из-за гнойных инфекций? Ведь если то, что вы обнаружили, действительно окажется пригодным лекарством, речь может идти о сотнях тысяч спасённых людей. А в масштабах всей войны — кто знает, быть может, и о миллионах!

Я молчал.

— И вот теперь объясните мне, Александр Сергеевич, — голос его сделался совсем строгим, — какое мы с вами имеем право держать такое открытие здесь, в осаждённом городе, где завтра один снаряд, одна бомба, одна «зажигалка» — и нет ни лаборатории, ни оборудования, ни самих исследователей? Только потому, что нам очень хочется довести работу до конца собственными силами?

— Но ведь мы ещё не знаем, что именно получили, Василий Иванович. Павел Антонович справедливо предостерегает от преждевременных выводов. Да, культуры подавляют рост стафилококка, но…

— Но вы сами настояли на этих опытах. Вы сами предложили искать вещество, которое американцы назвали «пенициллином». Вы, наконец, сами объясняли Павлу Антоновичу, как следует исследовать его устойчивость. И теперь хотите сказать мне, что всё это не имеет особенного значения?

— Нет, конечно! Имеет, ещё какое!..

— Тогда в чём дело?

Василий Иванович был прав. Абсолютно прав.

Я-то прекрасно знал, чем закончится история с пенициллином. Знал, какое место он займёт в медицине, сколько болезней и инфекций, прежде считавшихся смертельно опасными, сделаются излечимыми, и знал также, сколько ещё времени потребуется, прежде чем он появится в советских госпиталях, как настоящее лекарство для введения внутрь, не для примитивных примочек, как в Средние века…

А сейчас у нас уже имелись культуры, первые результаты исследований и люди, способные эту работу продолжить.

— Василий Иванович, — сказал я наконец, — давайте тогда поступим иначе. Отправим в Москву сами культуры. Все наши результаты, методики, журналы. Пусть там начинают работать немедленно. Не надо ждать, пока мы закончим свои исследования. И передать всё это необходимо именно Ермольевой, во ВИЭМ.

— Разумеется, отправим, — кивнул Шарков. — Обязательно. Только почему вы полагаете, что людей отправлять не следует?

— Потому что мы и здесь можем продолжать работу. Параллельно с Москвой. У нас ведь уже есть лаборатория, есть опыт…

— И есть немецкая артиллерия, — закончил он за меня. — А ещё уголовники с наганами и ножами, про которых вы только что изволили весьма легкомысленно отзываться.

— Не надо, Василий Иванович… — поморщился я. — Ну, уголовники. Ну, с наганами — то есть не с наганами, а с ТТ, если быть точным — но всё равно, не надо —

— Надо, Саша. Очень даже надо. Потому что вы, молодой человек, совершенно не умеете оценивать опасность, которой себя подвергаете; а уж когда дело касается ваших исследований, и вовсе перестаёте замечать что-либо вокруг.

Он встал, прошёлся по кабинету.

— В общем, Александр Сергеевич, я всё больше склоняюсь к мысли, что надо будет поговорить с товарищем Поляковым. Может быть, даже со Ждановым. И ставить вопрос не просто об отправке культур, а о передаче всей вашей работы туда, где её смогут продолжить в нормальных условиях.

— А Лену с Павлом Антоновичем тоже? — осторожно спросил я.

— Разумеется. Без Елены Павловны вам не обойтись, она ведь ведёт значительную часть исследований совершенно самостоятельно. А профессор Герасимов… — Шарков покачал головой. — Вы сами видите, до чего он дошёл. Шестьдесят восемь лет человеку, Саша! Светлейшая голова. И каждый день работает по десять, по двенадцать часов. В чём душа только держится… «Гуляш» наш ест и громче всех в столовой нахваливает, но я-то вижу, как ему тяжело. Его в первую очередь отсюда вывезти надо, пока ещё… — он запнулся, — пока ещё есть, кого вывозить.

Он вернулся к столу.

— И знаете, что самое главное? Мы ведь ничего не теряем. Пищевые дрожжи продолжат выпускать. А вы займётесь тем, что, вполне возможно, окажется ещё важнее. Не только для Ленинграда — для всей страны.

Я сидел, глядя на него, и никак не мог найти подходящего возражения.

Проклятье — вот ведь угораздило!.. Своими собственными руками создать производство, которое больше во мне не нуждалось.

И теперь это самое замечательное обстоятельство грозило обернуться тем, что меня просто-напросто отправят из Ленинграда.

Что, само собой, совершенно недопустимо.

— А вас, Василий Иванович? Вас не надо на Большую землю?

— А вот меня, — спокойно сказал он, — и в самом деле не надо. Я, слава Богу, в известном смысле и чтец, и жнец, и на дуде игрец — и в гидролизе понимаю, и в дрожжах сколько-то — да и от вас, кстати, многому научился — и в производстве. Как и вы, Саша. Как и вы.

— Вот именно! — немедленно ухватился я за его слова. — И почему же тогда вы должны оставаться, а я — уезжать?

— Потому что, Саша, — терпеливо объяснил Шарков, — я умею делать то, что уже умею. Гидролизом занимаюсь полтора десятка лет, оборудование знаю, производство тоже. И городские наши предприятия знаю, и людей, которые на них работают. Поставьте меня на другой завод — разберусь, конечно, но сначала придётся всё изучать заново. А здесь я уже знаю, к кому обращаться, где добыть нужное оборудование, кого послать проверять очередной автоклав. И, главное, кому можно доверить самостоятельную работу.

— А я, значит, не знаю?

— Знаете. Но у вас есть кое-что другое, — он посмотрел на меня внимательно. — Вы, Александр Сергеевич, за какие-то четыре месяца придумали и осуществили столько всего, сколько иной специалист за всю жизнь не предложит. Сперва пищевые дрожжи, потом новые способы получения гидролизата, теперь вот жиронакапливающие культуры. И всё это, замечу, в девятнадцать лет, с образованием химического техникума, — он покачал головой. — Знали б вы, Саша, как меня занимает этот ваш феномен. Занимает как учёного, не подумайте чего дурного. Эта ваша «библиотека», где вы столько всего «прочитали», — он сделал упор на последнем слове. — И, словно мало вам было сделанного, вы за эти ваши плесени взялись! — Он наставил на меня палец. — Только не говорите мне, что прочли работы Флеминга в оригинале.

— Флеминга в оригинале я не читал, — пришлось мне соврать. Читал, конечно же. Классика. Классику надо знать. — И не утверждаю этого, Василий Иванович. В рефератах это появлялось, в журналах наших о нём писали.

— Ну, допустим, — согласился Шарков. — Только вот скажите мне, Саша — почему из всего множества работ, которые ежегодно публикуются по микробиологии, вас заинтересовали именно эти? Ведь Флеминг сделал своё открытие больше десяти лет назад. И, насколько я понимаю, особенного продолжения оно тогда не получило.

— Потому что вещество, подавляющее рост болезнетворных бактерий, могло иметь большое практическое значение.

— Могло, — кивнул Василий Иванович. — Именно что могло. Однако за десять лет до создания лекарства дело так и не дошло. А вы, едва Павел Антонович привёз свои культуры из Пушкина, сразу принялись искать среди них продуценты подобного вещества. И очень уверенно объясняли, какие опыты следует ставить.

— Так ведь это и ежу понятно!.. Берём культуру, наращиваем, вырезаем колонию и смотрим, подавляет она бактерии или нет!.. Это ж проще пареной репы!.. А Павел Антонович — он же больше классификатор, систематизатор, а не специалист по антибактериальным веществам!.. А почему остальные не задумались… Да Бог их знает, почему они не задумались!.. Тупые, значит!.. Другое их занимало!.. А я посмотрел тогда и вот как по затылку долбануло — да ведь это ж и впрямь лекарство, если получить в больших количествах!..