Русичи, являясь одним их самых северных индоевропейских народов, имеют совершенно определённые, изначально эволюционно сформированные и генетически закреплённые психофизиологические черты и признаки, составляющие основу национального характера. Русь — одна из самых холодных стран на Земле. Совместное, слаженное, общинное ведение сельского хозяйства, когда все тяжелые работы делаются сообща, всем миром, — здесь жизненная необходимость. А иначе и не может быть в широтах сурового северного климата и Нечерноземья. Природа тут диктует свои жёсткие условия выживания, требующие соблюдения определённых правил и норм поведения, определённых запретов, нетипичных, несущественных, необязательных для обитателей тёплых стран, но крайне необходимых для жизнеобеспечения северян.
Культура Севера имеет свои особенности и свои извечные традиции. Отличие культуры северян от других заключается в иных приоритетах, в первенствующем значении иных ценностей. Северный образ жизни, северные требования, северная экологическая и трудовая этика создали соответствующий общинный русский национальный характер. Неласковые природные условия побуждали наших Предков прийти к общинному жизнеустройству — той форме человеческого самоуправляемого и вольготного общежития, где наиболее гармонично уравновешиваются потребности личности и общества, где сняты противоречия между стремлением к самоутверждению и тягой к единению. Самая великая традиция человека из всех — это историческая традиция общинно-товарищеского быта. В общине формировался нравственный и мировоззренческий облик человека. Община — исток соборности[28], целостности, силы. Человек есть организм, и община — организм. Чтобы один не развивался за счёт другого, а тем более в ущерб другому, они должны быть сплочены на основе единодушной высшей идеи: Община есть готовность к бою, Защита слабого всегда, Способность жертвовать собою И радость вольного труда. Национальная особенность Русичей, сочетание у них склонности к целокупному согласному укладу жизни со стремлением к личной свободе, самодеятельности и самовыражению (не случайно главные идеологи анархо-коммунизма Бакунин и Кропоткин — природные русаки) как нельзя лучше давали возможность русской натуре самореализоваться именно в общине. Тогда не празднословили о демократии[29] и пресловутой свободе личности. Не было в том никакой надобности, ибо личностные и общенациональные начала не противостояли друг другу, а разумно сочетались и даже сливались в единое неразрывное целое. Тогда всё племя, весь народ жил как один большой организм, как Единое Существо. Насущные нужды рода-народа естественным образом главенствовали над чрезмерно самолюбивыми интересами отдельных людей, поскольку обеспечивали наибольшую выживаемость и жизнеспособность народу в целом. В этом была наша сила. А слабость — в излишней доверчивости, уживчивости, покладистости, незлобивости и незлопамятности широкой и наивной (в хорошем смысле) русской души нараспашку, чем издавна и пользуются всякие проходимцы. В русской сельской общине-мире достигалась большая справедливость не только потому, что в ней правильно делят «пирог» или говорят больше правды, но и потому, что община обладает большими возможностями для суждения о человеке; судить общинным мнением (т. е. всем миром), действующим ежечасно и повсеместно, становящимся воспитанием и удержанием в рамках той сознательной устойчивости, что переходит в осмысленный образ жизни. В Общине, где царят добросердечные, братские отношения, где нет ни богатых ни бедных, ни высших ни низших, ни господ ни рабов нет отчуждения, злобы и зависти. Товарищество, сотрудничество чувство нужности другим, — придаёт человеку недюжинные силы позволяют ему раскрыть своё самоценное, самобытное Я. Община — это сплочение людей, живущих по нравственному укладу. В Общине происходит становление и совершенствование человеческой личности. Это прямо следует из высоких моральных норм, коими определяется и освещается вся жизнедеятельность Общины, где ВСЕ ЗА ОДНОГО И ОДИН ЗА ВСЕХ. Такая круговая порука была совершенно естественной, органической и саморазумеющейся. Эта Языческая заповедь не нуждалась ни в каком божественном обосновании; она просто впитывалась с молоком матери и исполнялась. Ведь на чём стояла, чем держалась и чем крепка была Община? Конечно же, не только на совместн^хх лесозаготовках, полевых работах, праздниках и тризнах, но, прежде всего, на дружной взаимопомощи и взаимовыручке. Вся сущность общинного строя русской деревни — это безвозмездная мирская помощь попавшим в беду или пострадавшим, например, погорельцам, с уверенностью, что в тяжкую минуту и тебе помогут. В круг мирской деятельности входило и благотворительное общественное призрение; совместная обязательная ответственность и забота о сирых, слабых, убогих, увечных. Забота каждого только о себе являлась нарушением традиционных вековечных представлений о справедливости и потому осуждалось вплоть до общего презрения. Русская Община была природосообразной, гармонической формой жизни, представляющей собою своеобразную биосоциальную клетку в Планетарном и шире — Вселенском Организме. Самому естественному, самому одухотворённому, самому совершенному общинно- вечевому строю соответствовала самая естественная, самая одухотворённая, самая совершенная религия, чьи заповеди согласны непи- санным законам Природы. Природа есть Праматерь Языческой религии, и поэтому религия эта и проста, и чиста, и восхитительна, и гениальна, как всё, что выходит из лона Природы. * * * Такой крупный историк, как Э. Мейер, считал, что «вся Эллада прошла через социально-политическую фазу развития, подобную общинному коммунизму у славян». Насколько сильно было извечное стремление людей к социальной справедливости, показывает социалистический утопизм IV в. до н. э. с его планами организации совершенно нового общественного устройства1. Таково, например, учение киников[30], основывающееся не на рабстве, не на эксплуатации, а на социалистическом равноправии граждан, на отказе от социальных барьеров, препон и прерогатив. Учение это представляло собой «воспоминание о будущем»; верное отражение общинного или племенного коммунизма первобытной эпохи, куда киники помещали Золотой век человечества, близкого к Природе и ещё не утратившего естественной нравственности, свободы и счастья. Одним из родоначальников идеологии русского народничества выступил А.И. Герцен, видевший в крестьянской общине реальный зародыш социалистического будущего. Герцен пытался соединить общинный коллективистский быт крестьянства с социалистическим учением. Герценовская теория «русского социализма» в своеобразной форме выражала революционные устремления русского сельского люда, его требования полностью уничтожить помещичье землевладение. Последующее русское народничество также считало общину, или «русский общинный социализм», прототипом идеального устройства общества. Близки и милы были русским народникам и анархистские настроения. Кропоткинский вариант социализма, основанный на братском сотрудничестве и солидарности, назывался анархо-коммунизмом. Можно его назвать и Русским Национал- Социализмом: суть одна.
Древняя русская сельская община была более коммунистической, чем мог себе представить любой коммунист-ленинец. Даже полуразрушенная столыпинскими капиталистическими реформами[31], она выжила и всё равно оставалась прекрасным явлением, образцом бескорыстных человеческих отношений; миром, где каждый заодно со 1910 всеми заботился о старых и малых, где не было нищих, не было брошенных, беспризорных детей. Социализм — это, прежде всего, попечительство общества над малоимущими и нетрудоспособными. Общество, обеспечивающее им защиту, и будет подлинно СПРАВЕДЛИВЫМ, то есть СОЦИАЛИСТИЧЕСКИМ. вернуться Соборность — древнее, дохристианское понятие: братское единение людей в духовно-нравственное целое на основе органической общности мировоззрения. вернуться Античные мыслители ввели следующие определения различных видов управления: аристократия, монархия, демократия, олигархия, охлократия и тирания. Все они основаны на рабовладении, все жестоки, коварны, лживы. Говорят, что подлинная демократия (в прямом смысле слова) была бы наилучшим способом правления, но из истории известно, что таковой никогда не было (да и зачем народу власть?), а всегда имели место те или иные проявления олигархии, т. е. господства немногих «избранных». Понятие «демократия» есть фикция, самое грязное и отвратительное лицемерие, основанное на обмане и манипуляции общественным мнением. Зародилась эта ложь в эпоху патриархата, в древнегреческих городах-государствах, в условиях рабовладельческого строя. Тогда под демократией подразумевалось «народовластие» немногочисленного слоя рабовладельцев, а огромное большинство были рабами на положении рабочего скота. Известно, что к участию в Олимпийских играх не допускались не только рабы, но и «варвары» (так эллины называли всех негреков). Платоновские мечты об идеальном государстве основывались на эксплуатации, на рабстве, так же как и большинство античных утопических проектов (Аристотель и др.). вернуться Благородное, возвышенное учение киников, или циников, в максимализме своих социальных и этических требований призывавших к справедливому устройству общества, к отказу от излишеств и к естественной простоте нравов, было опошлено, превращено в некий жупел и приобрело впоследствии нарицательное значение чего-то антиобщественного, непристойного, «циничного». Но в древности, согласно Плутарху, Диогена как философа ставили в один ряд с Платоном и Зеноном. Следуя своим убеждениям и воплощая свои, подчас доходящие до крайностей, идеи в жизнь, Диоген отпустил своего раба и странствовал, проповедуя кинические добродетели. Он ни пред кем не пресмыкался, всегда говорил правду, а свою котомку и нищенский плащ носил с гордостью бедняка, презирающего роскошь богачей, нажитую чужим трудом. Платы за обучение он не брал, довольствуясь самым малым и жизненно необходимым. Диогена прославляет Франсуа Рабле («Гаргантюа и Пантагрюэль»), а Дидро в «Племяннике Рамо» изображает Диогена олицетворением идеального мудреца. Однажды к Диогену пришел сам «владыка мира» Александр Македонский: историческая встреча произошла в Коринфе. Поражённый достоинствами знаменитого философа, Александр, уходя, промолвил: «Если бы я не был Александром, то хотел бы быть Диогеном». вернуться Со времён «перестройки» пошла мода восхвалять Столыпина, изображать его истинно русским патриотом, радетелем о «великой России». Между тем, столыпинский земельный закон (9/XI 1906) о выделении крестьян из общины на хутора, а также указ (15/XI 1906) о разрешении крестьянам закладывать свои наделы ещё более усилили расслоение крестьянства и послужили толчком к «великому потрясению»; подбросили в деревню «горючий материал» и в значительной степени ускорили социальный взрыв. Показателен голод 1911 года, охвативший губернии с населением более 20 млн. человек. Что мог знать о русской деревне Столыпин, впервые соприкоснувшийся с ней лишь в 1903 году? Набравшись поверхностн^хх сведений о фермерских хозяйствах США с совершенно иными климатическими условиями, он решает насильно внедрить в русский многовековой быт западные образцы землепользования, создать в России «цивилизованных» фермеров-единоличников. Ему казалось, что он — просвещённый западник, понимает всю их выгоду, а невежественные крестьяне нет. Но крестьяне сопротивлялись переходу на хутора и отруба вовсе не по темноте своей, как считали власти, а напротив, исключительно из соображений здравой житейской мудрости. Крестьянское земледелие очень зависело от капризов погоды. «Имея полосы в разных частях общественного надела, крестьянин обеспечивал себе ежегодный средний урожай: в засушливый год выручали полосы в низинах, в дождливый — на взгорках», — пишет современный историк П.Н. Зырянов в книге «Пётр Столыпин. Политический портрет» (М., 1992). Главная же ошибка Столыпина была в том, что он покусился на самые устои русской крестьянской жизни: общинную собственность на землю он решил заменить частной собственностью; создать массу частных землевладельцев, кулаков-единоличников, никак между собой не связанных. Это на деле расщепляло крестьянский мир, уничтожало Общину как таковую: отношения на селе строились бы не на принципе взаимопомощи, а на эгоистическом индивидуализме — на принципе товарного рынка капиталистического типа. Именно здесь и таилась главная опасность: ведь даже советский колхозник, хотя бы и на бессознательном уровне, ближе к древнерусской общинной традиции, чем несостоявшийся фермер. На чём стояла русская деревня? На Общине — основе русского образа жизни. Общинность касалась всех сторон бытия русского селянина, и существование вне Общины было немыслимо. Хотел ли того Столыпин, или не хотел, но его реформа была направлена прямо против крестьянства. Она разрушала традиционную сельскую общину как экономический, социальный и самоуправляемый организм. Навязанная сверху капитализация сельского хозяйства, насаждение буржуазных порядков, поощрение алчных частнособственнических устремлений разрушали основы крестьянского мира, разобщали людей и противопоставляли их друг другу, внося раскол в общину. Раскол пошёл по всей огромной крестьянской стране. Село разорялось: беднейшие крестьяне вынуждены были продавать или закладывать свои крохотные земельные наделы, идти в батраки, что обостряло классовую борьбу в деревне. Начатая Столыпиным в 1906 г. «революция экономическая» закономерно привела к революции социальной — к революции миллионов мужиков в солдатских шинелях (Мировая война только ускорила Революцию). Столыпин полагал, что западный аграрный образец сможет прижиться и на русской почве. Однако, будучи перенесённым в совершенно иную стихию, образец этот и привёл к совершенно иным последствиям, чем на Западе. Как верно отмечает современн^хй публицист-исследователь Вадим Кожинов, — «русские хуторяне оказались даже намного более склонными к бунту, чем общинные крестьяне». Политику насаждения индивидуальной кулацкой собственности царское правительство проводило всеми средствами самодержавно- полицейского режима. Деревня, как могла, сопротивлялась новым земельным законам и разделу общинных земель. Землемерам приходилось работать под вооружённой охраной. Газеты писали о поджогах помещичьих усадеб как о пожарной эпидемии. Власти так ничего и не поняли, и когда крепкие крестьяне-хуторяне, переселившиеся поодиночке в Сибирь, снова начинали вести там общинное хозяйство (в чём и заключался знаменитый «сибирский феномен»), последовало распоряжение — произвести насильственное размежевание и в Сибири. «Наш крестьянин не стал собственником-буржуа, каким должен быть всякий культурный мелкий земледелец», — сетовал небезызвестный либерал-прогрессист П. Струве. Да, наш «отсталый», «некультурный» народ, желающий жить по Правде, а не по «законам рынка», более сохранил человеческие отношения, чем «передовой» Запад. Вот что писал по этому поводу Лев Толстой: «Если бы правительство было умным, нравственным и немного русским, оно бы поняло, что земля божья не может быть предметом частной собственности, что русский человек стоит в этом важнейшем вопросе нашего времени далеко впереди других народов». Столыпин был уверен, что освобождённые от обязательств перед общиной и щедро наделяемые землёй сибирские переселенцы- фермеры явятся надёжным оплотом власти, невосприимчивым к какому-либо бунтарству. Получилось как раз наоборот — и это ещё одно типичное проявление «загадочной русской души»: ушедшие на отруба крепкие мужики в массе своей никак не желали становиться законопослушными фермерами-собственниками и, будучи заводилами- повстанцами, во время Гражданской войны остервенело били сначала белых, а потом — красных. Сподвижник Колчака, генерал Будберг 18 мая 1919 г. записал в своём дневнике: «Восстания и местная анархия расползаются по всей Сибири. Главными районами восстания являются поселения столыпинских аграрников. Посылаемые карательные отряды жгут деревни, вешают, безобразничают. Такими мерами этих восстаний не успокоить». Только благодаря зелёным сибирским партизанам удалось красным разбить белых. И эти же самые партизаны — «сибирская махновщина» — восстали против победившей большевистской власти под лозунгом: «Ни ЧеКа, ни Колчака!» Словно предвидя грядущие кровавые потрясения, Лев Толстой гневно поднял свой голос против столыпинского режима и его аграрных реформ, расценив их как реставрацию крепостничества в его новой форме. В частной собственности на землю Толстой видел современный «цивилизованный» хомут рабства. Он пишет резкие про- тестные письма Столыпину, разоблачая его деяния и прямо называя их «дурными и преступными». Но не только в письмах Столыпину утверждал Толстой ту простую истину, что «не может земля быть предметом собственности, не может она быть предметом купли и продажи, как вода, как воздух, как лучи солнца». Это — чисто Языческое понимание свещенной сути Матери-Земли, торговать которой — всё равно, что торговать родной матерью. То же самое, только более поэтически, выразил за полвека до того индейский вождь Сиэттл в своём известном ответе американскому президенту. Великий русский писатель был убеждённым противником любой частной собственности, влекущей эксплуатацию человека человеком. Он отвергал любые формы частной собственности, кроме одной — собственности на плоды на своего труда. В 1895 г. в письме редактору журнала «Религия духа» Э. Шмиту Толстой писал: «Уничтожиться должен строй капиталистический и замениться СОЦИАЛИСТИЧЕСКИМ» (выделено мною. — Д.). Толстой предупреждал Столыпина: «Всегда, покуда будет история, имя Ваше будет повторяться как образец грубости, жестокости и лжи». Так и случилось: в народной памяти остались лишь столыпинские вагоны да столыпинские галстуки; повешенные революционеры в большинстве своём были эсерами-народовольцами, т. е. социалистами-почвенниками, боровшимися за передачу помещичьей земли крестьянам. Обличая лицемерие и мздоимство казённого православия, позорную роль церкви в закабалении народа, и отлучённый от неё за это, Толстой почти подходит к черте, за которой логически должна следовать отрицательная оценка вообще всего евангельского вероучения, как раболепного и потому безнравственного. Но великий мыслитель, моралист и радикалист, так и не вышедший за рамки иудохристианства, такого шага не делает… |
