Не была случайностью и Революция[33]. Несмотря на все свои болезненные вывихи, Революция в целом была явлением здоровым, исторически необходимым и неизбежным. Революционеры были правы, поскольку рушили и отбрасывали эксплуататорский буржуазный строй, косный обскурантизм и вообще всё реакционное, и искали справедливого решения социально-экономических проблем. Другое дело, что вопреки легковесному оптимизму, эти попытки не принесли такого успеха, который ожидался. Развязать узел накопившихся за целое тысячелетие классовых, сословных, национальных и иных противоречий в общей революционной неразберихе было чрезвычайно трудно; не хватало понимания (и желания понять), опыта, знаний, ресурсов. Всё это не могло не отразиться на ходе событий.

Большевики взяли власть, вернее — подняли её, выпавшую из рук бессильного Временного правительства[34], но что делать дальше, как строить светлое будущее — никто толком не знал. Умозрительные теоретические установки Маркса в лапотной России не срабатывали. И попытка воплощения социалистических идей на государственном уровне оказалась во многом неудачной и обернулась своеобразной антиутопией.

Марксизм — это название социально-политической доктрины, «экономический материализм» по определению Бакунина.

Коммунизм (социализм) — это идеальное общественное устройство, о котором всегда мечтали люди. Широко распространённое, но тем не менее ложное отождествление понятий марксизма и коммунизма (социализма) возникло лишь на рубеже XIX и XX веков.

В российских же условиях марксизм претерпел такую трансформацию, что стал уже не марксизмом, а большевизмом, имеющим мало общего со своим исходным образцом. Как книжное православие не смогло изменить изначальную Языческую суть русской души, так не смог изменить её и книжный марксизм.

Испанский философ и социолог Хосе Ортега-и-Гасет никак не верил, что в крестьянской патриархальной России марксизм смог пустить глубокие корни. Перед Второй мировой войной он посетил СССР и убедился, что был прав: Россия под тонкой плёнкой марксистских идей оставалась страной с традиционным укладом жизни. Вот его слова: «Россия настолько же марксистская, насколько германцы Священной Римской империи были римлянами».

Народная стихия приспособила к себе марксизм, восприняв из него лишь то немногое, простое и ясное, что соответствовало её исконной Языческой сути, отвечало её представлениям о справедливом распределении жизненных благ: общинность, солидарность, нестяжательство, борьба с социальным злом в лице всяческих господ. Слово «социализм» было чуждо крестьянскому уху, зато лозунг «Вся власть Советам!» был воспринят на ура, ибо пробуждал могущественный национальный архетип.

Генерал А.А. Брусилов писал в книге «Мои воспоминания»: «Их совершенно не интересовал Интернационал, коммунизм и тому подобные вопросы, они только усвоили себе следующие начала будущей свободной жизни: немедленно мир во что бы то ни стало, отобрание от всего имущественного класса, к какому бы он сословию ни принадлежал, всего имущества, уничтожение помещика и вообще барина».

Марксизм в его большевистском преломлении — это, собственно, уже не столько марксизм как абстрактное экономико-политическое учение, сколько советизм — попытка конкретной реализации социализма в Советской России.

Надо признать, что, несмотря на послевоенную разруху, жесточайшие методы, идеологическое засилье и подавление всякого инакомыслия, этот «социализм» всё же позволил снять основные противоречия, существовавшие в царской России, сломать многие вредные буржуазные стереотипы и создать определённый задел для духовного развития.

К 1921 г. интернационалистам Ленину и Троцкому, парадоксальным образом стоявшим на страже русских национальных интересов протии раздела союзниками бывшей Российской империи, удалось, казалось бы, невозможное — победа над белыми и интервентами, преодоление хаоса, восстановление целостного единого государства.

С другой стороны, несмотря на все исторические заслуги большевиков в борьбе с интервенцией Антанты, их «диктатура пролетариата» в крестьянской стране была направлена не только против классовых врагов, но ударила по основной массе населения, так сказать, «по своим». Но в том-то и дело, что «своими» их большевистские лидеры никогда и не считали. Более того, как это ни покажется странным на первый взгляд, самую мощную и смертельную опасность «пролетарской диктатуре» большевики видели во всколыхнувшейся, ощетинившейся штыками крестьянской, мужицкой стихии — в раскрепощённом Русском Духе. Ленин неоднократно подчёркивал, что «гигантская мелкобуржуазная волна куда страшнее, чем Деникин, Колчак и Юденич, вместе взятые»[35]. Он прекрасно понимал, что общенародная повстанческая волна может смести всё большевистское ко- миссародержавие, как сухой помёт.

Русская Воля, клокочущая, бушующая, вырвалась из клетки уже в Феврале. Тут и пошло-поехало такое, что и не снилось самим революционерам. Народу осточертела всякая власть как таковая; вековое иго царизма достало всех. В значительном большинстве своём мятежная вольница не хотела терпеть более никаких форм принудительной государственной власти; не видя от неё ничего хорошего, она желала упразднения любой власти вообще, кроме власти Советов, понимаемой как древнее вечевое самоуправление. И потому народ оказывал неповиновение и даже прямое сопротивление новой власти и её государственным структурам. Карательные меры Временного правительства уже ничего не могли поделать: солдаты всё чаще отказывались выступать против крестьян. В конце апреля 1917 г. Керенский на заседании Гос. Думы прямо-таки возопил: «Неужели революционная Россия — это государство взбунтовавшихся рабов?»

Да, Русский Бунт, обуянный жаждой праведной социальной мести за все былые унижения, ужасен, но очистителен и благотворен. Русский Бунт не истолковывается сугубо политически. Русский Бунт есть воплощение Великой Русской Идеи БЕЗВЛАСТИЯ. Безвластия не в мещанском обывательском представлении всеобщей вседозволенности и отсутствия всякого порядка, а в смысле подлинно народного общественного самоуправления — всевластия свободно избранных советов.

АНАРХИЯ — МАТЬ ПОРЯДКА![36]

А. Блок в поэме «Двенадцать», И. Бунин в «Окаянных днях», хотя и совершенно по-разному воспринимали революционные события (Блок, определивший русский народ как «народ с социалистической психологией», их благословлял, Бунин — проклинал), но оба заблуждались, в большей или меньшей степени отождествляя Русский Бунт XX столетия с ликом большевизма[37]. В то же время Есенин в поэме «Страна негодяев» ясно противопоставил Русский Бунт (махновское повстанчество) и «обладающего даром укрощать дураков и зверей» большевистского комиссара Чекистова-Лейбмана.

Большевики лишь воспользовались революционным энтузиазмом народных масс — Русским Бунтом в своих узкопартийных, весьма сомнительных целях. Они больше всего на свете боялись именно этой, самой анархической, лихой, непредсказуемой и суровой в мире стихии — РУССКОЙ НАРОДНОЙ ВОЛИ.

Главной задачей большевиков, вопросом их жизни и смерти становится удержание, утверждение своей абсолютной власти, причём любой ценой и любыми средствами. Без всякой натяжки можно сказать, что в Октябре большевики пришли к власти почти бескровно, но, подмяв под себя Советы, узурпировав власть и подавляя Русский Бунт, они пролили море крови.

Бойня, которую они развязали против трудового крестьянства, превзошла все мыслимые ожидания и навсегда поселила в нерусских комиссарах-палачах непреодолимый страх перед возмездием.