Разбой, или вооружённое нападение на поместья и монастыри, на представителей господствующего класса и их челядь, на богатеев, на епископов-миссионеров, их ограбление и часто убийство представляло собой не обычное уголовное деяние, а проявление острого социального и религиозное протеста со стороны закабаляемого народа[6]. Так начиналось Русское Освободительное Движение — тысячелетняя народная война против инородной правящей верхушки[7].
По свидетельству летописцев, Владимир вначале не хотел казнить разбойников. Но против этого выступили епископы, настоявшие на применении самой жестокой государственной расправы над «нечестивыми агарянами» и «приспешниками сатаны». Такие требования как раз и указывают на то, что воинствующие христоносцы и их холуи подвергались разбойным нападениям. Пленение Могуты — знаменитого воителя со зловредной заразой, Никоновская летопись относит к 1008 году: «Того же лета изымаша хитростию некоего славного разбойника, нарицаемого Могута». После ужаснейших пыток Могута и несколько тысяч повстанцев были казнены в Киеве лютой смертью: Целый день в придорожный ров Выволакивали покойников: Удалых охотников да волхвов, Да иных бунтарей-разбойников… Игорь Кобзев. Вольные разбойники объединялись в лесные братства и становились народными мстителями. Их имена окружались почётом и любовью, а подвиги воспевались: А тут Соловью емуй славу поют, А и славу поют ему век по веку! [8] Именно с тех пор, со времён клятвопреступника и братоубийцы Владимира, русское народное правосознание поэтизировало и даже идеализировало разбойников, видя в них ревнителей родоплеменных и вечевых уставов, своих заступников и избавителей от светского и церковного произвола, бесчинства и глумления. Народ считал и считает грабёж богачей, жирующих на людских бедах, не преступлением, не постыдным делом, а напротив, делом справедливым и даже праведным[9]. Баре столетиями копили себе богатство подневольным крестьянским горбом, и отобрать у них это присвоенное, бессовестно нажитое имущество — это всего лишь возместить похищенное. Да и вообще: иметь по горло и не делиться с обездоленным — это хуже, чем красть. Не было в «ворах» и «разбойниках» корысти: не гнались они за наживой, не обольщались золотой казной, отнятой у захватчиков. «Грабёж» богачей по сути представлял собой делёж, справедливое распределение добытого: ведь немалая часть богатств этих раздавалась неимущим труженикам, вдовам и сиротам. С ужесточением крепостного «права» подъяремный люд становится самым несчастным и бесправным общественным слоем. Но с забитостью всегда соседствовало бунтарство: народное сочувствие всецело и неизменно было на стороне тех, кто восставал против господ, и совсем не случайно любимым героем русского фольклора стал лихой казак-разбойник, рисковый «джентльмен удачи»[10]. А отличительной чертой народной нравственности стало деятельное сочувствие мятежникам. Что может быть достовернее и убедительнее слов старинной песни: «Хлебом крестьянки кормили меня, парни снабжали махоркой»?! Кого же? — Государственного преступника, беглеца с царской каторги! А кто становится властителем дум и героем того времени? Яркая, незаурядная, обычно одинокая и вольная, во многом загадочная личность; человек мощных страстей, романтический разбойник, бунтарь, мститель, тираноборец и богоборец, революционер, «Овод»![11] Страшны были такие личности и будут страшны преступным правителям и их сатрапам своим «экстремизмом», своей неподкупной, бескорыстной, бескомпромиссной Доброй Волей в борьбе со Злом[12]. Рассказывают, что граф Панин, командовавший царским войском, действовавшим против Пугачёва, подошёл к нему, закованному в цепи и сидевшему в особой клетке, и спросил, заикаясь: — Как ты смел, вор пойти на своего государя? Слово «вор» вышло у Панина похожим на слово «ворон». Пугачёв ответил: — Я не ворон. Я воронёнок. А ворон-то ещё летает. Он знал, что народные восстания не прекратятся и после его смерти. И не ошибся. ГЛАВА ТРЕТЬЯ Я в бой бросался с головой, Пощады не прося у смерти, И не виновен, что живой Остался в этой круговерти. Мы проливали кровь и пот, С народом откровенны были. Нас победили. Только вот Идею нашу не убили! Пускай схоронят нас сейчас, Но наша Суть не канет в Лету; Она воспрянет в нужный час И победит. Я верю в это! Нестор Махно (1921 г.) Она не канула! Нет-нет! Идея та о лучшей доли Всегда, как пламенный рассвет Для люда русского, для голи. Жива Идея, и она На бой зовёт, а не на стычку, Как и в былые времена: Сарынь, на кичку! И Стенько Разин сквозь века Махно протягивает руку… Два атамана, два батька, А Русь — сплошная рана, мука. Болит от всяческих порух. Народ посулами напичкан, Ему хоть в ухо крикни — глух: Сарынь, на кичку! Изверился народ во всём. Ему под нос кадилом машут И лжу сулят («господь спасёт»), Которые ни жнут, ни пашут. Рабов господних вновь дурят, Химеру в уши, что затычку, Чтоб им не слышать вдругорядь: Сарынь, на кичку! Гей, атаманы! Ну — «Не-ча-а-ай!» Тот переклик казацких глоток И мы подхватили невзначай, Пусть будет голос наш не кроток. А вот — грознее, не впотай, Забытое, нам не в привычку, Над вольной Волгою гуляй: Сарынь, на кичку! Сарынь, на кичку! Голытьба, Очнись от пьяной своей доли. Сарынь, на кичку! Дай, судьба, Другой, не рабской нам юдоли. Не слёз, печали и смертей, Где за холуйство — нате лычку… И выбери средь всех страстей Сарынь, на кичку! Александр Минин (март 2008). Известный католический философ-мистик, граф Жозеф де Местр, бежавший от Великой французской революции, 15 лет прожил в Петербурге. Рассказывали, что, покидая Российскую империю, он печально заметил: «В этой стране ещё явится Пугачёв с университетским образованием^»
вернуться Сильной иудохристианской обработке подверглись народные песни и сказания о знаменитом полулегендарном Кудеяре-Разбойнике из Брянских лесов, одно имя которого наводило ужас на правителей. Выдавая желаемое за действительное, церковники попытались извратить его жизнеописание и представить дело так, будто бы он покаялся в своих «грехах» и ушёл в монастырь их замаливать. И якобы было ему назначено послушание: тем ножом, которым он убивал княжеских пособников, срезать огромный дуб (свещенное для Язычником дерево), очень мешавший монахам. Дескать, когда дуб рухнет, грехи будут прощёны. Однако, и в легендах о Кудеяре, и в схожем предании «Рах разбойник»1 религиозные мотивы искусно превращаются народом в замечательный инструмент для вскрытия истинной сути «святости» и морали своих извечных врагов: церковников и власть имущих господ. Сюжеты легенд о наказании нечестности, порока и о прощении грешника построены на острой социальной основе; они содержат народное убеждение, что вина может быть искуплена не продолжительным и тяжёлым трудом, а решительной, справедливой расправой с теми, кто угнетает и обирает человека- труженика, будь то барин, кулак или поп. Так, Рах разбойник «спас свою душу» тем, что зарезал купца-богатея, а деньги его по всем окрестным деревням роздал. вернуться Тотальный государственный террор начинается от крещения «огнём и мечом». И с тех пор русская история — это история постоянных народных бунтов, мятежей и восстаний против самовластия, самодурства, самодержавия. Государственные и церковные структуры, которые всегда были тюремщиками по отношению к собственному народу, служили единственной цели — обуздать вольный Русский Дух, подавить Языческую Волю к Жизни. История — самая необъективная наука, всегда извращаемая в угоду политике и «сильным мира сего». Оцерковленные, отатаренные, офранцуженные, онемеченные дворяне (и западники, и славянофилы) писали не историю Русского Народа, а сусальную историю государства российского, построенного на костях народных, что далеко не одно и то же. Настоящая, а не выдуманная история Русичей писалась железоми кровью. Классовую борьбу не Маркс придумал. Рабы всегда восставали против рабовладельцев. Можно как угодно относиться к Ленину, но нельзя не согласиться с его словами: «Раб, сознающий своё рабское положение и борющийся против него, есть революционер. Раб, не сознающий своего рабства и прозябающий в молчаливой, бессознательной и бессловесной рабской жизни, есть просто раб. Раб, у которого слюнки текут, когда он самодовольно описывает прелести рабской жизни и восторгается добрым и хорошим господином, есть холоп, хам» (т.16, стр.40). «Русская Идея» христианствующих В. Соловьёва, Н. Бердяева, И. Ильина, П. Новгородцева и прочих «выразителей глубин русской души» — это господская, барская, городская, а не народная, «деревенская», нутряная идея, не имеющая никакого отношения к исконному идейному наследию Русского Народа и его чаяниям Правды- Справедливости. вернуться Кто таков Соловей Разбойник (Соловей Будимирович)? Безусловно, то был один из выдающихся Вождей или Волхвов племени вятичей. В былине об Илье Муромце и Соловье отразилась смертельная схватка защитников Язычества с христоносцами, мечом приговорившими нас к тысячелетнему рабству. Русскому человеку гордиться надобно не Ильёй (само имя его чужеродно), а Соловьём! Вообще, в отличие от старших эпических героев (Светогора, Вольги, Волха Всеславьича), вся троица младших киевских богатырей — изначально смердит византийщиной. Одно насмешливое прозвище Алёши Поповича чего стоит! вернуться Правота от слова правильно: правое, верное, праведное дело, то есть социально справедливое. Русское революционное народничество, русский революционный социализм — порождение русской тяги к справедливости. Истинно правый — всегда социалист! Не надо путать с правыми реакционерами: консервативно- клерикальными, буржуазными христианско-демократическими партиями, присвоившими и извратившими это Языческое понятие. вернуться «Живёт моя отрада…» — песня, ставшая поистине одной из самых любимых в народе, по сути своей — разбойничья. В одном из донесений властям сообщается: «А ещё же сбиваются у взморья в ватаги промысловые люди, изгои с Руси, волосом русы, лицом белы, цареборцы все, бога не страшатся, начальство им не указ». Во многих местах, особенно в Поволжье, Прикамье, на Урале и в Сибири были широко распространены сказы о народных мстителях, выступавших в образах «благородных разбойников» и «вольных людей» против ненавистных помещиков и фабрикантов. Так, на Средней Волге бытовали свои разновидности сказов о Кудеяре, Аристове и Алёне-атамане, в Западной Сибири — о «ермачках», в Прикамье — об атаманше Фелисате и атамане «Золотом». Судьбы каждого из этих народных заступников очень сходны с той, которую пережила героиня одного из сказов, опубликованных Вас. Немировичем-Данченко. За расправу с попом атаманша Фелисата была брошена в острог. Но ей удалось уйти из каземата и увести с собой заключённых, которых Фелисата наставляет: «Идите, братцы, — промышляйте вольным разбойным делом. А вот вам и запрет: воевод и купцов хоть в Каме топите, а только мужика у меня чтоб не трогать. А кто мужика тронет, того и я не помилую». вернуться В Европе Фр. Шиллер, певец «бури и натиска», создаёт впечатляющий образ благородного разбойника, борца с деспотизмом Карла Мора, а гениальный анархист, человек-легенда лорд Байрон восстаёт против порабощения народов и человеческой личности иудохристианским богом. Бунтовщик по натуре, борющийся в одиночку, даже если нет надежды победить, Байрон, как поэт и как личность, вызвал к жизни целую плеяду последователей, исповедовавших его взгляды, и художественное явление — байронизм, проявившееся в творчестве Мицкевича, Жорж Санд, Гёте, Гюго. Сильнейшее влияние оказал Байрон и на русскую мысль и поэзию. Им восхищались и ему подражали многие. Пушкин пишет «Братьев-разбойников» и «Дубровского», а Лермонтов предрекает крах самодержавия в пророческом стихотворении «Предсказание». вернуться В представлениях древних славян Добро всегда было связано с Силой, Мужеством, Справедливостью. Отсюда произошли выражения «добрый молодец», «добрый меч» и т. д. Недаром раньше именно слово ДОБРО употреблялось в значении ХОРОШО, СЛАВНО, ПРЕКРАСНО. Мы понимаем ДОБРО в его исконном значении хорошего, праведного, честного, доблестного, а не мягкотелого, слабого, слащавого, податливого. Малодушные — «нищие духом» люди не могут быть ни религиозными, ни добрыми, ибо религиозность и доброта — это ВЕЛИЧИЕ ДУХА. Только великодушие может быть отважным, благородным, милосердным, способным на любовь и самопожертвование. И все Герои, Подвижники, Духовные Вожди всех времён и народов поражают нас прежде всего не своей прозорливостью, знанием и могуществом, а именно несокрушимой, титанической силой своей Доброй Воли. |
