— Поезжай домой, — сказала. — Скажешь Колояру, где мы. Что-то надо будет, Серого с письмом пришлю.

Умёлся быстро, хотя и начал уже вид делать, что ему нипочём всё. Ну да, ну да... Езжай уже...

Серый остался на крыльце — бдить и сторожить.

Я молча сидела на лавке, пока Маринка что-то варила, растирала, прикладывала, водила руками по спине боярина моего, словно яд через рану выгоняла и всё шептала-нашёптывала. Чтобы как-то себя успокоить, я стала прислушиваться.

Слова какие-то смутно знакомые были. Не понимала ни одного из них, но вроде слышала уже. Нет, ну точно, слышала... Да это же... латынь?! Вот так да! Откуда в среднерусской местности, в условно сказочной действительности она могла взяться? Всякое, конечно, может быть, но... Да ну... Ну латынь? Обалдеть просто.

Тут уже я начала не то чтоб прислушиваться — слушала внимательно. И дождалась.

— Лоратадин, кларитин, супрастин... Чёрт, дексаметазона хоть немного бы сейчас...

Та-а-а-ак... Это что это у нас такое тут?

— Да ладно! Откуда тут дексаметазон? — воскликнула я. — И давно ты ведьма, ведьма Маринка?

***

Смеркалось, как говорится. Мы сидели на крыльце, пили чай из ромашки и мелиссы и разговаривали. «Не бойся, — сказала мне ведьма, — теперь уже всё хорошо будет. Сон лечит».

— Так значит, ты боярыня?

— Ага. А ты ведьма... Ты давно здесь?

Она пожала плечами:

— По подсчётам выходит, что лет десять.

Ничего себе! Целых десять лет! Я-то меньше года всего.

— Ты как здесь оказалась? — это уже она меня спросила.

Рассказала я ей и про туфли, и про фуру ярко-красную.

— А ты?

Марина была врачом на «Скорой». Вот только-только работать начала. Это был один из первых её выездов. Вызов был в городской парк, а там бомжиха пьяная под деревом. «Больно! — кричит. — Больно!» А осмотреть себя не даёт. Орёт, матерится так, что листья скукоживаются и ветки с деревьев падают. Хотя штормовое предупреждение было, ветки, может, и от этого. Но листья точно от мата. Поднять эту красотку никак не выходит — ну что могут сделать две женщины, одна из которых девчонка совсем, а вторая — дама предпенсионного возраста? Фельдшер убежала за водителем, а Марина всё продолжала уговаривать, уламывать, пытаться помочь...

— А потом порыв ветра, треск какой-то... Глаза открываю — тишина, солнце светит. Я же помню, что вечер был и пасмурно. Ветрище ещё... А тут благодать такая. Валечку Петровну, ну, фельдшера, зову, а никто не откликается. И тётка та пропала куда-то. Я побродила, побродила и вот сюда вышла. А на крыльце бабулька сердитая стоит. Говорит, ходишь долго, заждалась уже. Ну, с тех пор я здесь. Сначала училась у бабки, потом сама лечить начала. У меня, знаешь, будто дар открылся. Вот не смейся, наложением рук и названиями лекарств и процедур. Представляешь? Отвары, латынь — это всё для солидности. И Шурка ещё помогает...

— Кот? — я уже успела заметить сидящего на печке здоровенного чёрного котяру. Мейн-куны, которых я видела раньше, взвыли бы от зависти к размерам и пушистости.

— Нет, — рассмеялась Марина, — Шурка — это берёза. Древо срамное. Представляешь? Попали мы с ней вместе... Местные её жуть как боятся, да и она неприятная дама вообще-то. Но, как будто, оберег. Никто просто так и по умыслу злому сюда не суётся.

— А сорники? — в эту секунду я очень боялась, что Марина скажет, что отсюда-то сорники и идут, и что они нормальные такие ребята. Но ведьма нахмурилась.

— Было. Приходили. Даже Шурка их отпугнула ненадолго.

***

Марина ещё только начинала своё обучение у странной бабки без имени («Бабушкой кличь али бабуленькой»).

Однажды утром Шурка как-то уж очень разошлась. Даже ветками кидалась. Ночень тоже забеспокоился, но пока молчал, только хвостом бил часто да ушами как локаторами водил.

А к закату появились они. Сорники.

Их было двое. Один с перевязанной головой, второй — с рукой, тряпицей обмотанной. Доходяги бледные, зеленоватые. Вроде как лечиться пришли. А сами что перепёлки пуганные — то ли вспорхнуть, то ли убежать. Раны пустячные, бабка за такие не бралась обычно, а тут смилостивилась. И промыла отваром заживляющим, и слово нужное шепнула, но остаться не позволила, хотя эти двое просились на постой. Выгнала и настрого велела больше не приходить. Марина ещё тогда удивилась: раньше-то такого не было.

А потом началось... Что ни день, а кто-то из этих зеленоватых типов у дома и объявлялся. Или не эти, а другие, но кто их разберёт - на одно лицо все.

— А чего хотели? — спросила я.

А хотели они попасть в избушку. Только зачем, не понятно. Бабка стояла насмерть. Шурка чуть не сломалась, отгоняя непрошенных гостей. Ночень у порога дневал и ночевал. А потом стали появляться шипы. То тут, то там. Бабка ругалась почище Шурки, когда сжигала их в печке.

К осени сорники исчезли. А как лёг первый снег, бабка вдруг стала задумчивая, всё бродила по окрестностям, бормотала себе что-то под нос, варила вонючие зелья да расплёскивала их по вокруг избушки.

— Идти мне надо, дочка, — сказала она однажды. — Не уйду — покоя ни мне, ни тебе не дадут. Я тебя научила всему, чему могла, а чему не могла — сама научишься. Живи, всем пользуйся, запасы пополняй. Не обижай Ноченя — он тебе теперь помощник — да Шурку не руби. Метлу да ступу никому не отдавай.

Тогда-то Марина и узнала имя срамного древа. Видимо, бабка с берёзой как-то говорить могла, та ей и назвалась. До этого-то всё берёза да берёза.

Утром бабки уже не было. Куда она ушла и когда? Даже Ночень не знал, об этом он впервые сообщил Марине, когда она проснулась. О как! У них тут ещё и коты разговаривают. Хотя почему я до сих пор удивляюсь? Пора бы привыкнуть. К говорящему коту жизнь её не готовила, поэтому какое-то время она просидела на крыше. Потом попривыкла, да и замёрзла. К тому же, с говорящим котом оказалось удобнее, чем с неговорящим: и собеседник, и подсказчик, и сам может сказать, что надо, чтобы самой не догадываться.

Только вот люд в округе в то, что бабка сама ушла, не сразу поверил. Сначала по привычке за исцелением приходили. Самой Маринке не давались — не верили, бабку требовали. Потом, когда осознание пришло, нашлись отдельные ушлые элементы, на бабкино добро позарившиеся — вроде как Марина пришлая, а значит обойдётся, ей не надо, а у них вот все права имеются. Грабить, в общем, пытались. А Шурка, как назло, примолкла и напрочь отказывалась свои охранные обязательства исполнять. Те и осмелели.

Только безымянная бабка помощнице своей ещё кое-что в наследство оставила, помимо движимого и недвижимого имущества и успешно проведённого курса обучения. В Марине второй дар проснулся. Или это была часть первого. Отныне Маринка могла не только лечить, но и ворожить. Сама она не сразу разобралась, как так получается, но незадачливые наследнички мчали прочь от избушки, полностью уверенные, что их чуть не сожрал какой-то Ящер. Другие, их ментальные братья, повторившие подвиг позже, правда, упоминали сивого медведя и великана с топором. Эти незначительные расхождения в показаниях, в любом случае, ушли в народ и претерпели столько изменений, что об исходной версии уже и не вспоминали. Зато достоверно было известно, что Маринка бабку извела с помощью братца-колдуна и любовника-оборотня, а сама она змеёй обращаться может и сторожит проклятый бабкин клад.

Те, кто поумнее, повоспитаннее да с трезвым взглядом на мир, ходили позже, проверяли обстановку. Убедились, что кроме девки да кота нет в избушке больше никого, да что излечение там по-прежнему получить можно, да и угомонились и особо ретивых тоже приструнили.

Но с тех пор о Маринке слава, как о ведьме летит. Боятся, но уважают. По мелочам не беспокоят, сжечь не хотят. Приходят с поклоном да с осторожностью. Ну не прелесть ли? Марине во всяком случае всё нравилось.

***

Серый насторожился и вскочил, вглядываясь в сумерки.

— Что там? — спросила я.

— Показалось, — буркнул полуволк и улёгся обратно.