В итоге решила её преодолеть и вышла из комнаты. Не успела сделать и десяти шагов, как дюжий воин ухватил меня за косу:
— Куда такая краса идёт?
Пнула его в голень, скорее от неожиданности, чем осознанно. И зашипела от боли — чуть без скальпа не осталась. Косу-то он не отпустил, когда взвыл и за ногу схватился. На моё счастье Колояр появился. Косу мою перехватил, отобрал, что-то про блаженных пробормотал и утащил меня обратно в комнату.
— Тихо сиди!
Хлоп! Дверь едва не огрела меня по затылку. И тихий такой «щёлк!» — меня заперли.
Отдышалась, переплела косу. Потом сочиняла гадкие стишки про Колояра, боярина и князя — ни один не запомнила, они дурацкие были. Нашла уголёк и устроила сама себе мастер-класс по настенной и надверной живописи. Проснулся полуволк, оглядел моё творение, хмыкнул и снова заснул. Я снова расстроилась — художника обидеть может каждый. Попела шёпотом песни. Поговорила с самым лучшим собеседником — с собой, конечно. Посплетничали, обсудили всех и каждого, посмеялись вместе. Интересно, как у них тут с психами поступают? Запирают где-нибудь или топят, к примеру? А может объявляют какими-нибудь пророками или кем-то таким? Хм... Интересно.
За этим чудным занятием меня и застал Колояр. Вечер наступил, оказывается. Я как раз придумывала себе новое загадочное имя, под которым меня запомнят в веках.
Колояр посмотрел на меня жалостливо:
— Никак сбрендила, девка, от скуки? — видимо, что-то услышать успел.
— Сам посиди так, я на тебя посмотрю, — огрызнулась я.
— Ладно-ладно, — Колояр примирительно поднял руки и присел рядом со мной, оглядев мои художества, вздохнул и покачал головой.
— Слушай. Ярослава, что я скажу. Слушай и делай, как велено, а не то опять придётся тебя запереть.
Оказалось, что князь больно до женского полу охоч. Замужних не трогает, а вот мало-мальски симпатичным девицам проходу от него нет. И дружина его малая такая же. Поэтому как князь в гости, так на боярском дворе временные кадровые изменения. Нет, никого особо не неволят, конечно: хочешь приключений — они будут. Но дурных мало — люди княжеские не церемонятся и политесов не разводят. Это я моей головушкой ощутить успела, больше не хотелось. Но.
— Но выходить-то мне надо, а, Колояр? Серого прогулять, самой тоже... Я же тут взвою от скуки. И Хныш там со щенками один возится. Можно я как-нибудь потихоньку, осторожненько?
Вздохнул тиун, мол, что с ненормальной взять, коли она такая?
— Ох, Ярослава... Говорят тебе... А ты всё своё гнёшь. Ладно, только мышкой, мушкой малой, чтоб не пришлось отбивать потом. Смотри, не наведи беды на себя и на боярина. Ты дуришь — он перед князем ответ держать будет.
***
Гости боярские и правда оказались крайне неприятной публикой.
У нас с Серым был, так сказать, санитарный выход перед сном. Бродили себе тихонечко, практически по стеночке, чтобы никто не заметил.
Двор огласился рёвом. Из бани вывалилась толпа голых мужиков. Дома я однажды смотрела документалку о дикой природе. Там показывали оленей во время гона. Вот как-то так, примерно, это всё и выглядело. Дружинники князя, а это были они, толкались, кидали друг друга в снег, ржали и издавали неразборчивые звуки, что-то вроде «бабубы», «бабыбабы» и что-то ещё подобное. Бабуины какие-то. Не скажу, что наши, боярские, мальчики-зайчики и лапочки пушистые, но как-то скромнее, как-то достойнее, что ли, себя ведут. Во всяком случае, на маралов в гоне не похожи.
Так колояровы опасения стали мне близки и понятны. Даже Серый проникся. Мы с ним забились в какую-то щёлочку, как и хотел тиун, мышками, мушками малыми, немножко зажмурившись пережили эти игрища и потихоньку слиняли к себе. Полуволк после этой прогулки сказал, что согласен выходить один раз — ночью. Потерпит несколько дней, так уж и быть. Ох, трусишка Серенький. Но я с ним была согласна.
Правда, долго в безделии не высидела. Уже через день пробралась на псарню затемно. Хныш там без меня, наверняка, со щенками замучился уже. А там придумаю что-нибудь: шапку мужскую у псарей попрошу — косу спрятать — да тулупчик какой. Сойду, небось, за парня. Главное, не мельтешить и под ногами у гостей не путаться. А там, глядишь, князь и по дому соскучится.
На псарне я узнала, куда подевались лучшие собаки и лошади.
— Глаза завидущие у князеньки нашего, — непочтительно сплюнул Никша. — Как чего увидит, так подавай ему тотчас же. Шуба ли, конь али девка. И попробуй, не отдай — силой заберёт и того больше. Ещё княжичем был, а уже нрав загребущий показывал. Только тогда князь-отец окорачивал, а ныне изворачиваться приходится. Это он ведь мать Серого свёл. «Хороша, — говорит, — собачка. Отдавай»
— Неужто так и отдал боярин? — как-то не вязалась у меня такая покладистость с тем, кого я знала.
— Отдал. Вон, боярин Перегуда, сосед, не отдал так собаку. Всё одно увели. Только ещё псарей поколотили чуть не до смерти и псарню разломали. Так к тому ж и сыновьям его досталось. Громилы-то у князя какие. Проще отдать.
У князя громилы, остальные — терпилы. М-да... Неприятная ситуация вырисовывалась. Вот чего они, бояре эти, не соберутся разом, да не сбросят одного самодура? Хотя я в здешней политике вообще ноль полный. Раз терпят, значит, наверное, в этом есть смысл. Опять же, если вспомнить битых дружинниками боярских сыновей, то как-то вообще скверно могло выйти: Данечка совсем мальчишка ещё. Чтобы его защитить, может и правда, лучше не лезть на рожон.
Заодно поставила себе отметочку, что надо бы начинать здешней жизнью поактивнее интересоваться. А то сижу тут, как в норке. Ничего не знаю. Надо вливаться в действительность, встраиваться надо.
С этими мыслями я и не заметила, как столкнулась нос к носу... с князем.
Я как-то сразу поняла, что это именно он.
Князь Любомил был такой милашка. Росточку небольшого, чуть выше меня, такой весь ладненький, крепенький — ух, боровичок! Нет, для боровичка слишком гладенький да и не такой уж крепенький. Скорее, густой кисель в пакет налили и завязали туго. Кудри тёмные кудельками вьются, мелким бесом. Бородка мягкая, от масла аж сияет. Ротик-клюковка, сочная, влажная. Бровки домиком, реснички пушистые. И глаза жёлтые, жадные, недобрые. Ни дать, ни взять, избалованный мальчишка в песочнице: у кого что отобрать, не горлом, так кулаками своего добиться. Понятно, о чём Колояр и Никша говорили. Дура ты, Славка, сидела бы в каморке своей, а так, кажется, что-то будет.
— Ох ты! Краса какая! — пропел князь. Голос у него оказался неожиданно приятным, грудным. Только от этой приятности у меня как-то коленки ослабли и мурашки по спине с ледяными лапками затопали. И вовсе не в хорошем смысле. Одним словом, я испугалась, я просто струхнула.
— Псарыня я, — проблеяла. Да, проблеяла, потому что овца.
— Ох ты! Псарыня. Хороша-то как! А приходи-ка ты, псарыня, на пир вечером, порадуй гостя, — разулыбался Любомил, а сам так и шарил взглядом, так и прикидывал, на что я ему сгодиться могу. — Слышишь, боярин? Пусть приведут псарыню твою вечерком — всё веселее будет.
То, что за спиной у князя свита стояла, я как-то не сразу заметила — пара нехорошо ухмылявшихся дружинников, боярин и Колояр. А князю дальше не интересно уже стало — что хотел, он на псарне увидел. Ушёл и всех за собой увёл. Пересвет на меня даже не глянул, а вот тиунов взгляд ничего хорошего не предвещал.
Никша тоже смотрел осуждающе. Мол, тебе же говорили не высовываться. Но промолчал. Заяц начальство поддерживал, а Хныш виновато глаза прятал — если бы он щенков не притащил, всё обошлось бы. Только разве была его вина в том, что я работу свою люблю. Всё равно бы пришла.
— Ну ничего, — вздохнул Никша, когда, все ушли, наконец, — может и обойдётся.
Поддержал, что уж. На меня задним числом свалилось осознание того, чем оборачивалась моя беспечность. Не для меня - для боярина. Что ж, придётся расхлёбывать, хотя как-то аж подташнивало от перспектив, и всё валилось из рук.
