Если казалось, что он говорит в терминах морали, так не потому, будто он считал, что положение должно быть изменено. Он был уверен, что никакое изменение невозможно. Но чтобы «поставить реальную цель», говорил он, нужно понимать, против чего ты выступаешь, и нельзя соглашаться ни на что другое, кроме максимальной ясности относительно того, как именно устроен мир. В то время я думал, будто понял, какой цели он хотел достичь, и воображал, что помогаю ему в этом, хоть и очень скромно. Я даже думал, что понимаю это лучше, чем он: это была благотворительность, прикрывающая – психологически и не только – его гонку к миллиарду долларов. Как только он достигнет цели, думал я, он почувствует, что справедливость восторжествовала; почувствует, что он, наконец, воплотил в себе все лучшее, что могут видеть в людях американцы; и будет знать, что нашел свое место в жизни.
Оказалось, что это была лишь моя проекция. Я понятия не имел, к чему он стремился на самом деле.
И не узнал этого до тех пор, пока не увидел, как растут мои собственные деньги.
5.
Моя мать умерла в мае 2015 года и оставила мне триста тысяч долларов. Я поступил, как поступил бы всякий на моем месте: последовал совету финансового консультанта, который предложил за определенный гонорар инвестировать их на фондовой бирже. В кругах, где я тогда вращался, все разговоры шли о грядущем финансовом кризисе, и беспокойство, терзавшее меня по этому поводу, то нарастало, то спадало. Проволновавшись вот так месяц, я обнаружил, что мои сбережения принесли мне чистую прибыль в четырнадцать долларов. Риаз предложил инвестировать мои деньги. Мы как раз выпивали у него на кухне – великолепный японский виски, за который он выложил астрономическую сумму. Охлажденный на гранитных камнях, он представлял собой очередной живительный поток противоречий – богатый, резкий, медовый, яркий – к которым я уже так привык за время общения с Риазом[21]. Я прихлебывал и восхищался, восхищался и прихлебывал. Риаз казался каким-то рассеянным, глядя на открывающуюся во всю стену панораму угасающего дня над Восточной Рекой и приземистого, тускло освещенного промышленного поселка прибрежной части Астории на том берегу. Риаз заметил, что стоимость аренды в Южном Бронксе растет.
Я заметил, что у меня есть деньги, которые надо вложить.
– Сколько? – спросил он.
Мне было неловко называть сумму, но я сказал. И я не ожидал, что сумма произведет на него впечатление. Он знал, что моя мать, хотя и получила медицинское образование в Пакистане, работала в Америке очень недолго. И то, что она сумела отложить такую сумму мне в наследство, было немалым достижением.
– И еще триста тысяч она оставила нашей местной мечети в Милуоки.
При упоминании мечети у него загорелись глаза, и он захотел узнать, кто ее основал и когда. Я ответил, что не знаю точно, кто ее основал, но открылась она в конце семидесятых. Вспомнил трения, которые были между разными этническими группами – албанцы, арабы, мусульмане Индостана, которые совместно собрали нужные средства, но никак не могли договориться, кто будет главным.
– А как взаимодействовали с муниципалитетом?
– В смысле?
– Вся городская бюрократия, бумаги. Были там трения? В смысле, раз это мечеть?
Такой острый интерес был ему несвойственен.
– Не знаю, никогда ничего об этом не слышал. Это ж было очень давно, задолго до одиннадцатого сентября. Вряд ли жители Висконсина в те времена вообще знали, кто такие мусульмане.
– Там, где я вырос, они все хорошо знали! – сказал он с внезапной и явной злостью. – И вели себя по-свински.
Он замолчал и встал, потом подошел к кухонному столу, остановился рядом с пышным букетом больших круглых лилово-розовых колючек в хрустальной вазе. Он любил эти цветы – если их можно так назвать, – и они всегда стояли у него по всему дому. Я не мог понять этой привязанности. Аромата у них нет, особо красивыми их не назовешь, да и одно неосторожное движение – и шипастые стебли могут исцарапать до крови.
Он поставил стакан и осторожно протянул руку поправить букет.
– Что это за штука, кстати? Всегда его вижу, когда сюда прихожу.
– Чертополох, – ответил он. – В детстве в Равалпинди у матери на заднем дворе его было целое поле. Она нашла как-то летом такой же в Поконосе, и можно было подумать, что ей золотая россыпь открылась. Она его целый мешок настригла и посадила у нас во дворе в Пенсильвании. В первое же лето он весь задний двор завоевал, как дикая мята. Адски живуч.
– И вид у него адский.
– Полон жизни. Если он проник во двор, то вывести невозможно. В городе он есть только в одном магазине. И только по одной причине: мне каждую неделю доставляют десять дюжин. Вот тоже одна из радостей иметь деньги.
– «Неограниченная доставка чертополоха к вам на Ист-Энд Авеню в любое время».
Он улыбнулся, но рассеянно, будто отбиваясь от докучной мысли. Вернувшись на свое место, он подлил себе – и мне – еще виски, поставил бутылку на пол рядом со своим креслом и начал рассказывать историю, в которой я наконец-то смог усмотреть схему всех его существенных решений. История была о том, как его отец пытался основать мечеть, сперва в Уилкс-Барре, в Пенсильвании, а потом дальше, в Скрэнтоне. Звали его отца Афтаб, и в Пакистане он никогда особо религиозным не был – по крайней мере, так говорили люди, которые тогда его знали. В Америке все переменилось. Тоскуя по родине, Афтаб заменил ее религией – так считал Риаз, – и попал в число тех мусульман, что всегда постятся и никогда не пропускают молитвы.
В те времена общине негде было молиться по пятницам, некуда отвести детей, чтобы изучали Коран, негде практиковать ислам с такими же, как ты. По мере того, как популяция мусульман в Лакаванна-Вэлли росла, – а росла она быстро, – Афтаб зациклился на мысли открыть мечеть. Он не был имамом, и не считал, что может сделать это сам, но он знал в городе одного бакалейщика из Египта по имени Алаа Али, который учился в Каире в университете «Аль-Азхар». Афтам обратился к Алаа Али, и они вдвоем составили план, как сдвинуть дело с мертвой точки.
На Мэйн-стрит в Уилкс-Барре, недалеко от мужской парикмахерской, где они оба стриглись, стояло пустое торговое здание. И оба сочли, что из него выйдет отличная маленькая мечеть. Они как-то пошли туда в субботу утром и увидели в окне телефонный номер. Вернувшись домой, Афтаб позвонил, и к концу недели они внесли депозит на аренду.
Через торговую палату прошел слух, что в пустом здании оборудуется мечеть, и окрестные магазины и рестораны пошли в городской совет, чтобы это прекратить. Но Афтаб и Алаа Али победили, и через неполных два месяца после скромной перестройки новую мечеть открыли – и вот тут-то и начались неприятности. Было это ранней осенью 1979 года. Шаха в Тегеране уже не было, а Хомейни говорил очень много нехороших вещей о том, что Америка сделала Ирану. Потом, конечно, случилась история с заложниками. В ту первую неделю в ноябре на входной двери мечети краской из баллончика нарисовали серебряные кресты, вскоре после этого кто-то выбил окно и забросил в прихожую свиную голову. Риаз помнит, как помогал отцу выковыривать затекшую между плитками запекшуюся кровь. Полностью избавиться от нее так и не удалось, и пришлось сменить кафель в прихожей.
Полиция составила протоколы, но сделано ничего не было. Местный шериф выглядел как мужчина с рекламной картинки химчистки «Мистер Клин» и твердо знал, что он думает о мусульманах: а именно – что всем им хорошо бы убраться туда, откуда они приперлись, – что он и изложил Афтабу прямо в глаза, когда тот пытался узнать о судьбе жалоб. В тот год в последний день Рамадана в мечети собралось столько верующих, что всем им не хватило места внутри для молитвы. Молящиеся выплеснулись на тротуар и газон, одновременно простираясь ниц и бормоча арабские стихи – чем внушили ужас толпам зевак на Мэйн-стрит.
В разгар молитвы появился шериф мистер Клин и его люди. Они рявкали, приказывая встать, рывками поднимая лежащих ниц мусульман на ноги. Риазу было двенадцать. Он видел, как его отца швырнули на стенку полицейского фургона и заковали в наручники.
