Дальше был год преследований, достигших кульминации, когда отец Риаза был обвинен вышеупомянутым шерифом. Младшая сестра Риаза, – тогда ей было четырнадцать, – попыталась покончить с собой и оказалась в реанимации. Было похоже, что шериф насмотрелся ночных передач о мусульманских убийствах чести в Германии и был убежден, что причиной девочкиной попытки было что-то посерьезнее подросткового кризиса. Он остановил Афтаба в больничном коридоре и спросил в упор, как часто тот бьет своих детей. Этот эпизод стал последней каплей. Афтаб ушел со своей должности в мечети Уилкс-Барре, и та закрылась.

К этому времени Афтаб работал в Скрэнтоне. Процентные ставки падали, и начался массовый психоз со спекулятивными облигациями. Молодые финансисты давились легкими деньгами и пускали их в ход, чтобы захватывать компании, рубить их на куски, распродавать и присваивать доходы. Стекольный завод, где Афтаб надзирал за работами, стал одной из многих подпавших под эту волну компаний, и разделил отравленную судьбу эпохи. Несколько месяцев Афтаб тревожился, что будет с его работой, пока не понял, что руководство оставит его в должности, если он укажет способ снизить издержки. Афтаб предложил способ увеличить производительность завода, результатом чего явились восемьдесят пять розовых бланков с уведомлением об увольнении, и Ринды стали местными париями по причинам, с их исламской верой уже не связанными.

Пока все это происходило, Афтаб вынашивал планы на строительство новой мечети в Скрэнтоне. Он нашел небольшое здание на северной окраине города и прикинул, что оно будет привлекать меньше внимания. Собрал с общины средства на депозит и стал ждать одобрения на использование этого участка с разрешением устроить в помещениях мечеть. В результате истории в Уилкс-Барре городской совет Скрэнтона теперь подходил к вопросу необычайно осторожно. На заседание совета ворвалась группа представителей стекольного завода, потерявших работу из-за предложения Афтаба, и устроила скандал. Они орали, распевали кричалки против Ирана (хотя Иран никакого отношения к этому не имел). Афтаб даже не из Ирана приехал, и он пытался это объяснить, когда получил слово. Но у одного из членов городского совета сестра тоже потеряла работу на стекольном заводе, и он выдвинул предложение перенести слушания. И несколько следующих месяцев запрос Афтаба провисел в воздухе – ни согласия, ни отказа.

Это было в начале 1983 года, и полоса несчастий для Риндов только начиналась: хотя экономика страны уже оправлялась после нефтяного шока, новые владельцы «Лакаванна глас воркс» прикидывали, не объявить ли несостоятельность по всем долговым обязательствам, которые они на себя взяли, чтобы купить компанию. Пришло время продавать ее по частям. Работа комплекса была прекращена, и безработными оказались все – в том числе Афтаб. Через несколько недель сестра Риаза снова попыталась покончить с собой, и на этот раз у нее получилось. Афтаб был раздавлен. Они с женой продали дом и переехали в Аризону к поселившимся там родственникам. Родителям помогла близость родных, говорил Риаз, но до конца ни один из них так и не оправился.

Как и он сам, подумал я.

Над Восточной Рекой окончательно наступила ночь, подмигивали редкие спокойные огоньки на набережной Астории. Риаз встал и разлил по стаканам остатки великолепного виски. Пока он рассказывал, я смотрел, как крепчает в его глазах огонек злости, горит ровнее, поглощая какую-то важную растопку, которая, теперь выгорев, оставила его таким же хрупким, как цветки этого ярко-пурпурного чертополоха.

– Тебе, наверное, понятно, почему мне хотелось для себя такой жизни, в которой я никогда не буду зависеть ни от чьей милости. Когда я говорю «никогда», я имею в виду именно «никогда».

Это мне было понятно. И еще многое другое.

Он предложил пойти куда-нибудь поужинать, я согласился. За стейком рибай сухого вызревания под мерло с виноградников Дакхорн наш разговор вернулся к деньгам, которые мне оставила мать. Риаз сказал, что отделяет от своего фонда филиал. Новая компания будет делать ровно то, что и так делает его фонд, но уже для себя, а не для инвесторов-клиентов. Когда управляешь фондом, объяснил он, то получаешь комиссионные, и очень неплохие, но никто еще не вспыхнул на комиссионных как сверхновая. А это – в смысле, вспышка сверхновой, – именно то, что вот-вот с ним случится.

– Через два месяца мы выходим на рынок. Мы перепроданы. Я отказывал людям, которым много должен. – Он замолчал, потом улыбнулся и закончил мысль: – Но если хочешь дать мне эти триста тонн, я найду, куда тебя воткнуть.

Мои триста тысяч обеспечили мне сто двадцать пять тысяч акций нового предприятия Риаза – «Тимур кэпитал», при цене за акцию перед выходом на рынок в 2,40. В первый день торгов цена прыгнула чуть выше пяти долларов. Риаз меня предупредил, что это может случиться и у меня будет искушение удвоить свои деньги, но он этого не советует. Если я смогу, сказал он, то надо сдержаться и подождать, пока пройдут все неизбежные повышения и понижения – от двенадцати до восемнадцати месяцев. Компания готовит нечто такое, что после оглашения перевернет представления людей в этой области. И тогда, как ему представляется, цена акции вполне может подскочить до двадцати долларов.

В следующий год мы с ним виделись реже. Мои пьесы шли по всему миру, а в свободное от поездок время я пытался писать. Я был в Финляндии, когда наконец вышло объявление – то, которое обещал Риаз. «Тимур капитал» покупал жилые здания по выгодным ценам в перспективных районах разных городов, в частности Чикаго, Остина, Шарлотты, Миннеаполиса и Орландо. Компания покупала дома в открытую, немного снижала цены для жильцов, никогда не пропускавших платежа, а потом обращала совокупную арендную плату в облигации, продававшиеся на открытом рынке. Спрос был ошеломительный.

Съем квартиры стал тогда новой долговременной жилищной парадигмой: все меньше и меньше народу могли себе позволить покупать жилье. Сообразить, как превратить арендные выплаты в ликвидные облигации было заманчивой – и очень модной – альтернативой весьма порицаемым пакетам ипотечных облигаций. Не прошло и недели, как акции «Тимура» торговались по 16 долларов, а потом, через два месяца, после попадания на страницы «Уолл-стрит джорнал», цена подскочила до 22.

Вот тогда-то я их и продал – в январе 2017-го.

В тот день, когда я официально стал мультимиллионером, я находился в Медине. Когда я вышел в ослепительную дневную синеву, воздух наполнил хоровой призыв муэдзинов. А я испытывал радость такую глубокую и полную, какой никогда не знал: мне было светло, я ощущал себя цельным и полностью избавленным от любых угроз. Какая необычная ирония, подумал я, получить это известие в городе Пророка, узнать о состоянии, нажитом покупкой и продажей процентов, столь строго запрещенных, столь ненавистных в нашей вере. Так что, быть может, вполне вписывалось в картину, что, вернувшись в отель, я первым делом поискал в сети винный магазин на Манхэттене, где есть «Паппа Ван Винкль» двадцатитрехлетней выдержки, чтобы заказать доставку для Риаза до конца рабочего дня. Таких магазинов было два. Счет на двенадцать тысяч долларов я приложил как символ благодарности, которую, как я написал, у меня нет слов передать. На следующее утро меня разбудил пришедший от него имейл: «Пока ты продолжаешь писать, другая благодарность мне не нужна. А теперь у тебя и отмазки нет!»

К тому времени – хотя мне неоткуда было об этом узнать, – «Тимур капитал» находился под расследованием Комиссии по Бирже и Ценным Бумагам. Горстка мелких муниципалитетов инвестировала в гарантированные арендной платой бумаги компании – и, образно говоря, осталась без штанов. Эта часть жалобы была показаниями с чужих слов, так как жалобщики все подписывали разные бумаги, и вполне вероятно, что предупреждения о риске мелким шрифтом они самозабвенно проигнорировали, поскольку все эти большие шишки маленького городка были слишком заняты ужинами и выпивкой за счет продажников компаний из большого города. Они, видимо, взяли страховку по самым рискованным своим облигациям, – но не для своих покупателей. Говоря жаргоном рынка, они «зашортили» собственные бумаги – то есть, говоря на понятном профану языке, они сбыли акции, которые считали бросовыми, сыграли против них, и когда эти акции утратили ценность, как и ожидалось, – или так было объявлено, – «Тимур капитал» хорошо нажился. «Игра против своего клиента», – это еще так называется и привлекает внимание надзорных органов. Что-то из этого я узнал потом, когда в один прекрасный летний день после того, как я продал свои акции, на моем Гарлемском крылечке появилась стройная агентша Комиссии по ценным бумагам, блеснула бейджиком и небрежной улыбкой.