Из Скрэнтона я уехал, задолжав больше, чем мне предстояло заработать за последующие два года, но решению, к которому я пришел по дороге домой, предстояло дать свои плоды: я вскоре начал серию работ, основанных на моем новообретенном нежелании делать вид, будто меня полностью устраивает моя страна и мое в ней место. Парадоксально, что эти работы в конце концов и открыли мне мой путь писателя в моем американском отечестве и привели к успеху, который принес мне достаточно денег, чтобы оплатить долги и начать все же каждый месяц сводить концы с концами.

Но Скрэнтон, как оказалось, еще со мной не закончил.

Через девять лет этот мрачный закуток «Штата Квакеров»[19] сыграл свою роль в том, что я стал куда богаче, чем вообще имел право быть, и без малейших усилий с моей стороны. Я не сделал его местом действия ни одной своей нашумевшей пьесы или книги, я не унаследовал участка богатой углем земли, не купил выигрышный лотерейный билет на местной заправке в очередном бегстве от цивилизации через долину Лакаванна. Нет, богатым меня сделал Риаз, а Риаз был из Скрэнтона. Из того, что мне удалось узнать, проведенное там детство доставило ему не больше приятных ощущений, чем мне мой проезд, хотя степень его враждебности к этому городу меня поразила. Я знаю, что тут я забегаю вперед, но история Риаза заставила меня задуматься: не относятся ли сказанные однажды слова Уильяма Гэддиса о том, что писателю для поддержки воли к писанию нужен достаточный запас злости, также и к человеку, добывающему свой первый миллиард? Может быть, и да. Может быть, нет способа сделать в этом мире что-то значительное, не имея злости. Так или иначе, а мне все еще трудно постичь, как кто бы то ни было может так долго таить злобу, поддерживать столько лет этот вид сосредоточенной ярости, необходимой для выполнения такого тщательного плана мести, какой осуществил Риаз против своей родной земли.

Перед тем, как рассказывать дальше, я должен прояснить один момент:

Да, то, что сделал Риаз, дало мне богатство, но я ничего об этом не знал – в смысле, до тех пор, пока уже ни я, ни кто-либо другой не могли ничего сделать, чтобы этому помешать.

Осенью 2012 года меня представили некоему Риазу Ринду, основателю уолл-стритского хеджфонда с названием «Авиценна», названного по имени средневекового мусульманского энциклопедиста Ибн-Сины, чьи рукописи Ринд коллекционирует много лет. (Еще он коллекционирует редкие сорта кентуккийского бурбона и японского виски). Если его имя вам смутно знакомо, вы, наверное, слышали его в конце какого-нибудь эпизода передачи, «которая стала возможной» благодаря фонду, носящему его имя – «Риаз Ринд филантропик траст», – созданному, чтобы «менять тон разговоров и улучшать жизнь». Разговоры, тон которых он хочет изменить, – это разговоры об исламе, а жизнь, которую он хочет улучшить, – жизнь мусульман. С учетом масштабности такой конечной цели можно сказать, что формулировка на самом деле очень скромна: Риаз не сдерживает себя, восхваляя Шелдона Адельсона – сиониста, воротилу игрового бизнеса и «делателя королей» республиканской партии, – или, по крайней мере, восхваляя беззастенчивое отстаивание Адельсоном еврейских интересов. Как и Адельсон, Риаз желает определять не только национальную политику, но и состав правительства, что, по его мнению, есть для нас, мусульман, единственный способ избавиться от неприязненного отношения. Вот на какой приз он нацелился. И если у кого-то из тех, кого я знаю, и есть на него шансы, так это Риаз.

Нас познакомили в ту осень, потому что в Нью-Йорке ставили мою пьесу – ту самую работу, о которой я говорил выше, и в этой пьесе есть диалог, слегка переделанный из моего телефонного разговора с матерью после смерти Латифа. Эта работа была второй из появившихся в результате моего «Скрэнтонского откровения». На главную роль был выбран американский комик мусульманского происхождения, один из первых, прорвавшихся к известности, человек, заработавший внимание национального масштаба своим регулярным участием в популярной вечерней передаче. (Я его буду называть Ашраф). Многочисленные поклонники Ашрафа неожиданно узнали, что он – чудесный драматический актер, и ажиотаж с билетами в последние недели представлений – перекупщики брали больше тысячи двухсот долларов за место – я отношу на счет его исполнения роли пакистано-американского юриста в корпорации, жизнь которого раздирается на части конфликтом внутренних лояльностей. На страницы «Пейдж сикс» спектакль попал не один раз, а два, и тогда в зале стали появляться знаменитости: Салман Рушди, Тайра Бэнкс, Черри Джонс, Джон Стюарт, Конни Бриттон, Уильям Херт. Приходили члены саудовской королевской семьи. Являлись Челси Клинтон и Хума Абедин. В мужском туалете я ждал возле умывальника, пока вымоет руки Стивен Спилберг. В результате я пролил сельтерскую воду на кроссовки Тима Гайтнера. Вспоминаю один сюрреалистический день за две недели до окончания представлений, когда я – сперва в автобусе, потом на улице и наконец – в «Старбаксе» в Ист-Виллидж услышал три разных беседы про «эту новую пьесу с комиком-мусульманином», которую, как выяснилось, никто из говоривших на самом деле не видел. Все они интересовались, как достать билеты.

Риаз услышал про этот спектакль от служащего своего фонда, аналитика с пакистанскими корнями по имени Имран. Ему спектакль понравился, и он дал себе немалый труд добыть нелегальный экземпляр пьесы. Этот экземпляр циркулировал по офису, где работали еще десятка два человек из Южной Азии, и в конце концов попал к Риазу. Риаз как-то утром сел за свой стол с текстом, и, как он мне потом говорил, через семьдесят минут, закрыв последнюю страницу, взял телефон и позвонил не знакомому перекупщику – перекупщик не мог бы ему дать того, что он хотел, – а в офис развития театра. Вот почему мне пришел мейл, где меня просили увидеться с возможным жертвователем, который предлагал двадцать тысяч долларов за места для почетных гостей и визит за кулисы.

Был дождливый вечер начала ноября. Мы с несколькими актерами пили чай в зеленой комнате после спектакля, когда в двойные двери, придержанные кем-то из работников театра, вошел крупный лысый мужчина в бежевом габардиновом пальто и оливковых резиновых сапогах. Кленовая рукоять – набалдашник зонтика светилась в его руке зеленовато-коричневым. Я сразу узнал в нем пакистанца, не индийца, по светлой буровато-коричневой коже, острому носу, широким влажным глазам, обрамленным невозможно длинными ресницами. Что-то почти животное было в той четкости, с которой он шел к нам, в той мощной, цельной живости его движений, излучаемой, казалось, каким-то невидимым источником внутри. Мягкая уверенность – такое впечатление создавали прищур зеленых глаз и понимающее пожатие толстых пальцев, когда мы поздоровались и он представился.

– Риаз Ринд, – сказал он с теплой доброжелательностью.

И когда он повернулся высказать актерам свои поздравления, меня поразило в нем что-то гномье, несмотря ни на относительную его молодость и адекватный рост, – да и пробивающаяся щетина на нижней половине лица никак не сошла бы за бороду. Не могу сказать, не костюм ли это скрывал непропорциональную ширину, создающую яркое впечатление надежной солидности.

– Я два года работал у «Скаддена и Арпса», – сказал Риаз, обернувшись ко мне. Именно в этой нью-йоркской юридической фирме работал мой главный герой, хотя, естественно, я ей дал другое название. – И я все знаю про то, через что пришлось пройти вашему герою. Но какова игра! Я понятия не имел, что Ашраф такой хороший актер. – Он обернулся к остальным: – Он здесь? Я бы с удовольствием его поздравил.

– Еще у себя в гримерке, – недовольно ответила Эмили – актриса, играющая в пьесе белую жену Ашрафа, имеющую самые лучшие намерения. – Лосьон с ног снимает.

Я объяснил Риазу, что Ашраф перед спектаклем накладывает увлажнитель – в первом действии почти все время в трусах и всегда волнуется, чтобы его ноги цвета умбры не казались слишком пепельными. От этого не раз задерживалось поднятие занавеса в начале.