– Вы ей даете знать, что все в порядке, можно уходить, – сочувственно договорила Закия.

– Типа того.

– У всех у нас свое магическое мышление, правда ведь? Дня без него прожить не можем, – добавила она, возвращаясь к столу. – Послушайте, вам наверняка придется об этом услышать завтра-послезавтра. Но эти города подают коллективный иск. Ваш друг им продал кучу мусорных долгов, и они убеждены, что во всех случаях он знал о высоком риске неисполнения обязательств. Они думают, что он это сделал в отместку.

– В отместку?

– За историю с мечетью.

Как только она это сказала, я понял: конечно. Конечно, так и было.

Не знаю, почему она ко мне потеплела. То ли Гарлем сыграл роль, то ли моя скромная обстановка, то ли фотография матери – или, как начал я подозревать, что она тоже мусульманка. Но как бы там ни было, Закия снова села за стол и вместо того, чтобы задавать вопросы, изложила коллективный иск так, как она его поняла. КЦБ, сказала она, тоже этим вопросом занимается, поскольку «Тимур» выдал короткие позиции по долгу, который продал тем муниципалитетам. И когда по долгам объявили дефолт, «Тимур» хорошо нажился. При всем при этом, добавила она, все еще неясно, были ли нарушены какие-то законы.

Я к этому времени уже чувствовал себя достаточно комфортно, чтобы рискнуть и отпустить комментарий, который вряд ли одобрило бы большинство агентов Комиссии по ценным бумагам:

– Я, честно говоря, считаю, что то, что вы описали, звучит не хуже, чем то, что Голдман творил в две тысячи десятом.

– Ваш друг – не Голдман Сакс.

– Уж что нет, то нет.

– Цвет не тот, – сказала она, вставая и застегивая блейзер. – И не тому богу молится. Но я вам этого не говорила.

До суда дело так и не дошло. Я разыскал одну из судебных секретарей, которая нашла и переписала все протоколы. Она согласилась прислать мне копии за приличный гонорар – девять тысяч семьсот долларов, – при условии, что я скрою все детали, которые укажут на нее, если решу писать об этом деле. Из протоколов было ясно, что лица, принимающие решение в соответствующих городских советах, были введены в заблуждение, но оно было более или менее добровольное. Они принимали подарки, ездили в увеселительные поездки, оплаченные компанией, ходили на пьянки, спали с проститутками. Одна городская контролерша возила на недельные каникулы всю свою семью в Кабо-Сан-Лукас с оплатой почти всех издержек, один олдермен получил сезонные билеты на игры местной команды из НФЛ в обход десятилетнего списка ожидания. Почти в каждом случае дело было не в том, что они не прочли как следует мелкий шрифт, а в том, что читавшие будто и не понимали самой природы тех ценных бумаг, которые собрались покупать. Более того, многие из «достопочтенных» городских официальных лиц в этой истории и раньше проявили не слишком достопочтенные качества при распределении денег города, и покупка обеспеченных рентой облигаций была просто первым случаем, где они так сильно погорели. А что до «Тимур капитал» – продажники Риаза были прикрыты. Мелкий шрифт в контрактах действительно был хитро закручен, но его значение оставалось недвусмысленным. Подписывающего контракт должным образом предупреждали о возможных коротких позициях, которые могут быть выдвинуты против любой или же всех продаваемых ценных бумаг.

Другими словами, судебного дела тут не было.

Меня поразила некомпетентность – даже злоупотребление, – столь обильно проявляющиеся на муниципальном уровне. Неожиданно было усмотреть в этой картине Америки как страны такое подобие того, что описывали мои родители в Пакистане, где срезать углы, брать взятки, продавать привилегии, – все это было обыденным бизнесом. Там, на родине, нет честного способа хорошо жить, – так говорил мой отец. Коррупция в Пакистане эндемична, и желание уйти от нее было важным фактором в его стремлении переехать в Америку. Если эти протоколы хоть сколько-нибудь показательны для состояния дел в американских больших и малых городах, то скажем так: может быть, мой отец через слишком розовые очки смотрел на коррупцию на своей новой родине.

Конечно, все это не оправдывает мошенничество Риаза. Образовавшийся в результате дефицит ударил по людям, которые там живут, по их детям, по их старикам. В одном из этих городов ситуация оказалась настолько плохой, что пришлось срезать бюджеты, сотня общественных служащих осталась без работы, а банкротство удалось предотвратить лишь подъемом налога на недвижимость на тридцать процентов и снижением зарплат городских служащих – в том числе и мэра – до эквивалента минимальной зарплаты (в те времена 7,25 долларов в час). В другом – системы канализации и парковок были проданы частному покупателю, предложившему наибольшую цену. Та же судьба постигла водоснабжение и общественные парки.

Может показаться, будто мое возмущение всем этим смягчено той выгодой, что я получил. Это не так. Но впервые я был вынужден так глубоко погрузиться в некое фундаментальное противоречие нашему хваленому Американскому Образу Жизни – или тому, во что он превратился. Марк Твен полагал, что не родился еще такой писатель, что скажет правду о самом себе. Обо мне делайте вывод сами – но я не думаю, что защищаю себя или Риаза, утверждая то, что считаю очевидным: держать акции «Тимур капитал» – абсолютно то же самое, что иметь долю в «Найке», или «Эппле», или «Экссоне», или «Голдмене», или «Фольксвагене», или «Боинге», или «Мерке», или в любой прославленной фирме, чьи акции создают пенсионные и образовательные фонды по всей нашей разделенной стране; в компаниях, известных не только своей прогрессивной благотворительностью и благоразумной политической позицией, но также обманом и эксплуатацией своих рабочих, надувательством клиентов, уничтожением окружающей среды, продажей изделий, которые не работают, производством автомобилей, лекарств и самолетов, которые убивают, изобретением все более изощренных способов обещать дешевые товары и подсовывать дорогие, постоянной корпоративной ложью о том, что клиент всегда прав и что они не стремятся к прибыли любой ценой. В нашу эпоху неоспоримого аморального превосходства капитала единственными корректирующими курс моментами истины – в смысле, тем, что сходит за моральное возмездие, – являются падения цены акций. В последний раз, когда я смотрел, акции «Тимура» продолжали расти. Значит, в моих не слишком нравственных приобретениях ничего необычного нет – кроме того, что я не могу игнорировать этот момент. И все-таки я удивлен, что Риазу это сошло с рук. Нечто подобное делал в свое время Милкен – талантливый отпрыск поколений еврейских отцов, не принятых в мир респектабельных гарвардцев, мститель за свое племя, нашедший новые способы, замылив глаза всей стране, использовать долг в своей миссии спалить истеблишмент. Но Милкен за свою ярость заплатил. И очень дорого.

А Риаз продолжает богатеть.

Сифилис по-американски[22]

Из всех женщин, с которыми я спал в период своей сексуальной неразборчивости, меньше всего я ожидал получить сифилис от Аши. В нашу эпоху секса-как-сделки количество случаев так называемого «великого притворщика» било все рекорды, и было широко известно, что в некоторых частях Бруклина таких показателей не видали с девятнадцатого века. В том году у меня было довольно много секса в Вильямсбурге, где эти цифры выходили за пределы, и потому я решил – ошибочно – что подхватил свою болезнь где-то между Бедфордом и Грэхем-авеню. После того, как я узнал о диагнозе, я силился вспомнить даже самые незначительные проявления зарождающегося шанкра – ну, скажем, изменение цвета на многочисленных вульвальных складках, которые я слюнявил или в которые врывался, – но эти воспоминания были, в лучшем случае, смутными, потому что к тому времени, когда снимались трусы, у меня обычно было не слишком исследовательское настроение. Бритые лобки тогда были явлением массовым, и я, в конце концов, пришел к выводу, что просто не заметил язвы, приняв ее за обычный вросший волос, готовый лопнуть и выпустить гной.