От венерина холма и до входа в полость и ниже Аша всегда была ухожена хорошо и гладко, без бугорков или царапин от бритвы. Каждые три недели она принимала пару таблеток обезболивающего и ехала полторы мили от своего четырехквартирного дома в районе Монтроуз в Хьюстоне в центр, в салон восковой эпиляции, где косметологиня размазывала по ее промежности горячий воск, ждала полминуты и срывала печать, выдергивая каждый народившийся волосок из его фолликулы. Аша давно уже привыкла поддерживать гениталии в безволосом состоянии, хотя это не была капитуляция – осознанная или нет – перед захлестнувшим нас всех порнографическим идеалом. Нет, безволосый секс – это традиция мусульманская. Поездки в «Эппл энд Ив бразилиан вакс» были следствием долгих детских лет верования[23]. Были и другие: какой-никакой пост в Рамадан, отказ от свинины, использование правой руки для еды, а левой – чтобы держать туалетную бумагу, и, конечно, не проходящее до конца чувство вины за не так чтобы редкое употребление красного вина. Я хочу сказать, что ее нельзя было назвать истинно верующей, но и неверующей тоже назвать нельзя. Она со всем этим выросла (как и я), и эти вещи для нее все еще что-то значили (как не значили ничего для меня), пусть даже это значение уже никак не было связано с желанием попасть на небо и страхом попасть в ад.
Я говорю «почти» только потому, что Аша никогда не выражалась ясно насчет того, что на самом деле думает по поводу конца жизни или конца времен. Ее родители были религиозными, хотя Аша и подшучивала, что в вере ее матери ничуть не меньше Опры и Джин Диксон, чем пророка Мухаммеда. В отрочестве у нее с ними случались достаточно резкие трения по поводу нормальных для подростка вещей, за которые ее «американские» подруги получали порцию родительских криков или в худшем случае домашнего ареста. В ее же семье более, чем в этой стране считается приличным, были приняты телесные наказания (обычно от руки матери), и бывало, что она оказывалась запертой в своей комнате на несколько дней подряд на хлебе и воде (как бывало в детстве с ее отцом).
Примером великодушного умения Аши принимать жизнь как есть было то, что она, кажется, никогда не испытывала по этому поводу горьких чувств. Она не таила обиду на родителей за то, что они, по ее выражению, не могли примириться с последствиями воспитания детей в культуре, отличающейся от их собственной. Их трудности она воспринимала с сочувствием. В глубине души, считала она, они так никогда и не поняли, насколько они не американцы.
В те четыре месяца, что у нас с Ашей не то чтобы был роман и не то чтобы его не было, я трижды встречался с ее родными: дважды в доме в стиле ранчо в Спринге, Техас, где она (и две ее сестры) выросли, и однажды они все проезжали через Нью-Йорк, и мы целый день бродили по залам музея естественной истории. К этому времени ее родители уже знали, что я не просто «приятель подруги», совершенно случайно оказавшийся в Хьюстоне на уикенд на день рождения Пророка – который семья Аши отмечала, приглашая друзей и родных в свой дом на ужин. Думаю, я им нравился. Подозреваю, по большей части потому, что совершенно не был похож на одного человека, с которым у Аши семь лет был роман (и все эти семь лет они отчаянно надеялись, что она от него уйдет).
Еще кое-что об этом, кратко.
Ее отец Харис имел нечто общее с моим, хотя внешне они абсолютно не похожи: Харис коротышка, сложен как бочка, в молодости играл в регби, а потом стал «весомым человеком» – так он шутил, поглаживая себя по животу, когда мы проходили под Синим китом. С моим отцом его объединял фундаментальный оптимизм насчет «этой страны», который заставлял их, выпучив глаза, удивляться чудесам Нового Света; плюс простодушное безрассудство, поощряемое их усвоенной культурой: для одних светлое и уверенное, для других наивное и заносчивое. Главное в их представлении о себе как американцах – это то, что они «просекли» эту страну, «просекли», как работает здешняя система, а прежде всего – что они «пробились». Для Хариса «пробиться» означало вырасти от хозяина магазинчика с автозаправкой, на который у него еле-еле хватило денег в семьдесят пятом, до владельца сети из дюжины таких магазинов по всей Хьюстонской округе, приобрести еще недвижимости (вот почему Аша владеет четырехквартирным домом; в одной квартире живет, остальные сдает), и наконец – чем он больше всего гордился – попасть в совет местного отделения «Лайонс клаб» и в торговую палату. Став в восемьдесят шестом гражданином, Харис немедленно водрузил перед своим домом американский флаг и начал эпистолярную вторую жизнь, которая к моменту, когда Аша мне о ней рассказала, сотворила из него мусульманскую версию одержимого писателя писем Мозеса Герцога, созданного Солом Беллоу. Аша рассказывала, как вдохновленный волнующей речью судьи о демократических идеалах Америки на церемонии присяги Харис начал писать льстивые предостережения – а впоследствии провокационные письма знаменитым американцам – теперь своим согражданам. Это были Ли Якока, Арманд Хаммер, Энн Ричардс, Мухаммед Али, Джон Уэйн, Тип О’Нил, Ли Мериузер, Джеймс Миченер, Росс Перо… и это лишь некоторые. На двери холодильника красовались две самые дорогие ему реликвии: подписанный ответ от самого Джорджа Г. В. Буша (с синими размазанными чернилами того же цвета, что и автограф, тем подтверждающими подлинность последнего), а рядом – снимок, где Харис позирует с тогдашним вице-президентом Бушем на параде Четвертого июля в центре Хьюстона.
Вопреки накоплению внешних маркеров, означавших его полную американизацию, Аша полагала, что в душе ее отец принадлежит Старому Свету. Пусть свет техасского солнца льется в окна, но в этих комнатах любимые урдусские газели[24] отца пропитывали уши всей семье ощущением потери, жалобой и густым бесконечным сожалением. И его самодельный американский вариант самого себя тоже, думала она, в основе своей пенджабский – шумный, теплый, излишне фамильярный, обезоруживающий стоических местных, приходящих что-нибудь починить или снять показания счетчиков, поразительно эксцентричный для работников и для клиентов в равной степени. И даже его письма влиятельным и знаменитым, на которые он тратил столько своего времени (и собрал в самоизданную книгу, которая лежала у Аши на ночном столике), были, в глубокой своей сущности, пакистанскими, содержа в себе то, что содержали: наставления о признании пограничной угрозы, предупреждения о коррупции в политике как местной, так и в масштабе страны, напоминания о бессчетной помощи, которой радовали Америку мусульмане в ее долгой борьбе с Советами, и, самое забавное, обильные ссылки на слухи, до сих пор ходящие в мусульманском мире, а именно – что Нил Армстронг обратился в ислам[25].
У матери, как и у отца, Аша тоже видела признаки замысловатого пакистано-американского сплава. Там тоже имелись очевидные и забавные нахлесты – помощница физиотерапевта, приходящая в шальвар-камизе и дупатте на собрания, где в основном присутствовали белые домохозяйки техасского пригорода; гороскопы, которые она приносила на еженедельные заседания группы изучения Корана; ифтары[26], проводимые в «Бургер кинге», – но куда более красноречивые противоречия были тоньше, темнее и масштабнее. Аша видела их в неспособности матери себе представить, что у женщины может быть иное место, нежели за спиной ее мужчины – и этот мужчина, конечно, должен быть мусульманином. И правда, столкновения по поводу белых мальчиков, которыми были полны девичьи мечты Аши, были долгими, протяженными, непримиримыми и бурными.
Родители Аши не отпустили ее из города учиться, поэтому она поступила в университет Хьюстона, закончив его с отличием. С блеском сдав вступительные тесты, она попала в школу права Чикагского университета, отчего отцу стало трудно мешать ей уехать из дома, хотя он хотел перед ее отъездом устроить ее брак с одним из двоюродных братьев в Пакистане. Она отказалась. Тайно от него и от матери она уже состояла в любовной связи с одним человеком. Его фамилия была Блейк, он был из Канзаса и получил в Хьюстоне спортивную стипендию. Познакомились они на студенческой попойке, когда Аша была на втором курсе. Она так напилась, что отключилась, и Блейк отвел ее к себе в комнату и уложил в свою кровать. Наутро она обнаружила его спящим в другом углу комнаты. Так и началась эта история с постоянными расставаниями и примирениями, тянувшаяся все время в колледже и заманившая Ашу обратно домой уже с дипломом юриста.
