Пока она была в Чикаго, Блейк, пройдя отбор в НБА, подписал двухлетний контракт профессионального игрока в странах Балтии, и последствия его бродячей жизни в городах Латвии и Литвы сказались потом не только на Аше, но в конечном счете и на мне.

Жизнь в Балтии предлагала мало приятностей. Тесные и холодные гостиничные номера, отвратительная еда, а хуже всего – почти никто не говорил по-английски. Ища утешения и отвлечения, Блейк нашел их в единственном месте, где они были: в объятиях местных девушек, очарованных высоким рыжим молодым американцем, корчащимся над салатом со свининой и селедкой и попивающим лагер на городских площадях в своей пуховой куртке. Именно там Блейк приобрел сексуальные привычки, на которые мне потом жаловалась Аша – душить, и чтобы его душили, видеокамеры, чтобы можно было смотреть на себя в процессе, проститутки.

В Минске на одной из игр плей-офф он порвал ахиллово сухожилие, и с баскетбольными мечтами пришлось расстаться навсегда. Он вернулся в Хьюстон и стал дилером в «хонде». Там он и работал, когда Аша согласилась на работу в Хьюстоне, в саудо-американском конгломерате «Арамко», чтобы быть возле него. Из-за ее работы в Арамко мы с ней и познакомились.

Я описал Ашу, пусть и частично, в чем мать родила, но не рассказал, как выглядит она сама. Голова с пышными темно-русыми волосами с медовыми прядями, подчеркивающими искрящиеся широко расставленные карие глаза (как у ее матери), вздернутый нос, почти как если бы его когда-то сломали и не восстановили правильно, небольшой рот с пухлой нижней губой, намного полнее верхней, и что-то дикое и манящее в том, как все это сочетается между собой и придает ее красоте суровую грацию. Как и лицо, тело ее вызывающе переполнено жизнью. Она сложена, как ее отец: атлетичная, почти коренастая, короткий торс и широкие бедра – как фигуры плодородия, откапываемые в памятниках Харрапской цивилизации – недалеко от равнин, где находится родина предков ее отца. В тот вечер, когда я познакомился с ней в Гарвардском клубе в конце ноября 2014 года, когда Риаз послал меня на мероприятие нефтяников – потусоваться за счет фонда, – она была одета в облегающее хлопчатобумажное платье, и ее потрясающая фигура была очень хорошо подчеркнута. Я сразу же заметил ее в этот нудный день темно-синих блейзеров. Я заметил ее, а она – меня. Я замешкался, болтая с одним саудовским нефтяным руководителем, знакомым нам с Риазом по поездке в Дубай. Потом, когда она направилась в бар за добавкой, я пристроился рядом с ней. Она пила «мохито», я заказал себе то же. Она сделала комплимент моему пиджаку – коленкоровому «Неру». Я ответил, что мне нравится ее платье, и она улыбнулась. Так что это было то неизбежное затишье, когда взаимная жажда близости уже ясно заявила о себе, но даже самые ранние зачатки общего языка, чтобы ее выразить, еще только предстоит найти. Аша задержалась на этой паузе, отпивая из стакана. В зале в тот вечер шло много разговоров о цене на нефть, и я бросился в омут, спросив, как она думает, что с этой ценой будет дальше.

– Боже мой, понятия не имею, – сказала она с явной самоиронией. – А сейчас какая?

– Я думаю, ниже, чем нравится людям. Кажется, они очень ею расстроены.

– Так вы тоже не знаете?

– Я просто пытался произвести на вас впечатление.

Кажется, у нее чуть-чуть дернулось веко.

– Да? А почему вы это сделали?

– Мне кажется, вопрос был бы уместен, если бы я этого не сделал.

– Что ж… очень лестно. Но стоило бы слегка сбросить газ.

– Семьдесят, где знак пятьдесят?

– Скорее, восемьдесят под знаком двадцать пять.

– Ой. Ладно, понял.

– Это хорошо. Потому что вы действительно привлекательны.

Я заметил, что с другого конца зала на нас смотрит человек с белыми волосами. Он был в полосатом костюме, несколько маловатом для его мощной фигуры, и лицо его было покрыто цветущими пятнами от давней привычки к виски.

– Так чем вы занимаетесь? – спросила она.

– Я драматург.

– Драматург? Даже не знала, что такое есть.

– Определенно есть. Это значит, я пишу пьесы для театра.

– Я только имела в виду, что не знала, что на это можно, как бы это сказать…

– Прожить?

– Именно.

– Трудно поверить, но это возможно.

– Извините, я не имела в виду…

– Нет-нет, вы правы. Театр здесь редко мелькает на радарах – в смысле, в этой стране. Если упомянете Бродвей, люди сочтут, что вы говорите о мюзиклах. Большинство таких, как я, зарабатывают на телевидении.

– И вы тоже?

– Последние годы мне везет – нет необходимости.

Она подняла стакан:

– Ну, за продолжение везения.

Она чокнулась об мой стакан, и этот жест, видимо, вызвал вспышку гнева у Красномордого, который все на нас таращился и не пытался этого скрыть.

– Вот тот человек, который сюда смотрит…

– Это мой босс, – ответила она, адресовав ему мимолетную рассеянную улыбку.

– Кажется, ему что-то очень не нравится.

– Наверное, тот факт, что я разговариваю с вами.

– Со мной? Правда? А почему?

– Как вы думаете? – спросила она устало.

– Он к вам неровно дышит?

– Ну… не то чтобы… в общем, да. Неадекватные чувства собственника. Постоянная потребность похвалы за то, что истерики не устраивает. Ну, обычное.

– Сочувствую.

– Отпустил меня, чтобы я обходила людей. Тут есть некоторые, с которыми мне полагается пообщаться. К сожалению, вы в это число не входите – по крайней мере, в тех отношениях, что касаются его.

– Делайте тогда, что должны.

Но она не встала, а задержалась:

– А можете как-то подождать? Может, выпьем потом, когда я закончу? Знаю отличное место в Чайна-тауне.

– Ничего лучше себе не мыслю.

Она улыбнулась и пошла прочь, остановившись, как я понимаю, умиротворить своего босса перед тем, как выйти в другую комнату. После ее ухода он бросил на меня еще один взгляд, потом тоже повернулся и вышел.

Я бродил зигзагами, тусовался, выходил покурить, возвращался, еще немного циркулировал – два часа прошло, пока она не закончила. К этому моменту, наверное, каждый из нас выпил больше, чем осознавал. Она взяла меня за руку, и мы вышли на Сорок Четвертую. Ее пальцы были в моей руке как электрические. Найдя такси на Пятой Авеню, мы оказались в узком переулке в Чайна-тауне напротив двери без надписи, которую сторожил вышибала в галстуке-бабочке. Узнав Ашу, он нас пропустил. В закрытой кабинке в глубине мы сели рядом, соприкасаясь плечами, иногда руками, и выпили еще. Мы говорили о своих семьях, о своих квартирах. Она мне рассказала о своем ши-тцу Такере, и как она терпеть не может уходить из дома, потому что знает, как он будет скучать. Я сознался, что у меня за всю жизнь домашними животными были только рыбки. В какой-то момент она спросила, когда у меня день рождения. Я ответил уклончиво, сказал, что никогда не любил дней рождения, даже в детстве. В предопределенном попадании в центр внимания я всегда видел принуждение. В лучшем случае я ощущал, что люди радуются тому, что у них тоже есть день рождения. Они поздравляют себя.

Видимо, ей показалась забавной эта моя, как она потом сформулировала, «очаровательная претенциозность», но она не сжалилась. Она хотела знать дату.

– Конец октября, – ответил я.

– После двадцать второго? – спросила она игриво.

Я кивнул, наконец сообщив дату, и увидел, как ее взгляд смягчила мысль. Она дважды моргнула, глядя на меня, потом еще раз. Я заметил, что губы ее чуть приоткрылись, язык высовывался между зубами и прятался.

Ощутив ее руку у себя на колене, я наклонился для поцелуя.

У нее в номере отеля, который тогда еще назывался «Трамп СоХо», мы в эту ночь дважды трахались на кровати, размером больше моей ванной комнаты, а потом еще раз на диване, когда солнце взошло над сногсшибательным пейзажем нижнего Манхэттена за ее окном. Мне понравился ее вкус – она была сладкой и чистой, как вода горной реки, и я стал ее есть, пока мы ждали яйца и блины, заказанные в номер. Мы жевали и целовались. Я сознался, что никогда еще меня никто еще так не выматывал. Она лукаво улыбнулась и пожаловалась на целый день совещаний и вечерний рейс обратно в Хьюстон, который нельзя отменить.