– Простите, что Жасмин забыла вам позвонить. Это наш косяк. Но дело в том, что если бы я знал, что вы не желаете заменять катализатор, мы бы вас попросили забрать вашу машину. Скорее ад замерзнет, чем я позволю своим ребятам ставить новую прокладку в двигатель с таким вот катализатором. Нет, сэр!

Я не знал, что тут сказать. Он вывернул все так, что его очевидный рэкет стал историей об аморальности езды с дефектным каталитическим конвертером – как мой отец ездит годами.

– Да, сэр. Я с удовольствием придержу вашу машину на данный момент, пока вы решите, что вы хотите, чтобы мы с ней сделали…

– Я хочу только одного: чтобы вы сняли этот новый конвертер. Я хочу, чтобы мне отдали мою машину. И я заплачу вам только за ту позицию, которую я утвердил. Вот тут, – я показал на счет. – Вот чего я хочу.

Он остался невозмутим.

– Я же вам уже сказал, мы так не делаем. Не думаю даже, что у нас этот старый конвертер сохранился. Обычно я их отправляю в другую мастерскую, где с них обдирают металлы, представляющие ценность.

– Вы не получили моего согласия, Джон, и произвели ремонт без него. Теперь вы говорите, что уничтожили мой конвертер и отправили его в утиль. Может быть, стоит обратиться к кому-нибудь, кто нам поможет разобраться, насколько законно то, что вы тут делаете.

– И кто бы это мог быть?

– Может быть в этом разберутся соответствующие власти? Как вам такая идея?

– Вы имеете в виду полицию? Абсолютно не возражаю. – Он наклонился и подвинул мне телефон. – Полицейский участок на быстром наборе, вторая кнопка. Я ею часто пользуюсь, там у меня жена работает, – сказал он, снова выпрямляясь.

Он соврал? У него вообще жена есть? Кольца на пальце нет. Но руки в смазке, так что, может быть, он его снимает на работе. Интересно, что думает его жена об этом жутком выцветшем снимке влажной женской промежности у него за спиной. Или об этой разодетой большезадой секретарше, сидящей на телефоне – и наверняка не только, – и с такой радостью исполняющей свою роль в этом ремонтном рэкете. А кто этот человек, погибший в башнях? У него глаза как у Джона – и, кстати, у его же племянника. Это его брат? У патрульного в этом теракте погиб отец? Вот почему он читает книгу Ларри Райта?

Но какое это все вообще имеет значение? Моя машина у этого человека, я – мусульманин с чудным именем. Есть у него жена, работающая в полиции, или нету, но племянник у него точно там есть, и именно этому племяннику я соврал накануне. Ага… я упоминал, что у него полицейский участок на быстром вызове?

Джон наблюдал за моими колебаниями, а я, не потянувшись за трубкой, встал.

– Мне надо позвонить, – сказал я коротко.

Проходя мимо Жасмин, я увидел, как она сверкнула улыбкой, приподняв плечо и склонив к нему голову. Этот жест соблазнения на меня никак не подействовал.

Выйдя наружу, я не стал звонить адвокату. У меня нет знакомых адвокатов, а позвонил я в «Уэллс Фарго». В этом банке у меня было две кредитных карты, и обе израсходованы по максимуму. Недавно я порвал письмо, где мне предлагали увеличить кредитный лимит на одной из них. Письмо это меня взбесило своими жизнеутверждающими клише вроде того, как важно иметь средства на самое главное. В шапке письма – фото прекрасной смешанной пары, держащейся за ручки на фоне заката в Долине Памятников. Я тогда нуждался в деньгах – я всегда в них нуждаюсь, – и соблазнился начать читать мелкий шрифт в поисках подвоха. И наконец нашел, что искал: пункт, объясняющий, что я, принимая увеличение кредитного лимита, соглашаюсь, чтобы на любой отрицательный остаток начислялись 22 процента.

Письмо я разорвал пополам, потом еще раз. И еще раз. И еще раз, порвал на такие кусочки, что уже пальцами не ухватить и мельче не порвать. До сих пор не понимаю, почему это конкретное приглашение себя ободрать проникло мне под шкуру глубже обычного, но так было. И вот едва ли месяц прошел, я стою и жду, пока мой звонок будет отслежен или записан для повышения качества обслуживания.

– Здравствуйте, мистер… Ах-а-пана?

Голос женский, с некоторой задержкой, отработанный тон звучит скорее как голос робота, а не человека.

– Как вы сказали? Аквапанна?

– Ой, простите. А как надо произносить?

Что я вообще делаю? Если я буду ее оскорблять, чем это мне поможет? Я заставил себя засмеяться и обернуть все в шутку.

– На самом деле Ахтар, но у вас получилось достаточно похоже. А то, знаете, меня как только не называли – и Ираном, и Йодой.

– Йодой? Это здорово, мистер… Ах-тар, правильно?

Намек на теплоту в ее голосе придал мне уверенности.

– Да, – ответил я, отправляя теплоту в обратный путь.

– Так чем я могу быть вам полезна?

Я объяснил ситуацию – застрял в Скрэнтоне с неожиданным ремонтом, потом спор, необходимость вернуть машину. Напомнил про полученное мною письмо с предложением увеличения кредита. Я надеюсь, сообщил я, что предложение еще в силе.

Слышно было, как она стучит по клавишам. Потом пауза.

– Вы не против, я поставлю разговор на удержание? – спросила она.

– Конечно, – ответил я.

Вернулась она с хорошими новостями. Ее начальник утвердил повышение кредита на две с половиной тысячи долларов. Оно вступит в силу немедленно для оплаты ремонта. Я слушал, как она тараторила условия нового соглашения. Мне сообщалось то, что я уже знал: на баланс моей карты – что-то севернее пятнадцати тысяч, – теперь будет накручиваться двадцать два процента. Я мог бы съездить на такси к местному акуле-ростовщику и сэкономить денежки. Когда она отбарабанила стандартные условия, я глубоко ее поблагодарил и повесил трубку.

Я вернулся на восемьдесят первое шоссе, направляясь на юг, и сразу по въезде в штат Нью-Йорк у меня зазвонил мобильник. Звонила мама, она тревожилась. Отчего я вчера не позвонил? Я извинился, рассказал, что была неприятность с машиной. Волновать мать я не хотел. Но отец услышал о неприятности и взял вторую трубку.

– Что там было с машиной?

– Головная прокладка вылетела.

– Ведро с гайками. Я ж тебе говорил – выброшенные деньги.

– Я помню, па.

– Сколько с тебя содрали?

– Пусть тебя не волнует.

– Сколько?

– Милый, ответь ему, – попросила мать.

– Народ, все путем.

– Прокладка может хорошо влететь, – сказал он.

– Так и было. Но вы все равно не переживайте.

Он не отставал:

– Бета, ты просто мне скажи, во что тебе все обошлось. Мы можем помочь.

– Все нормально. Люди, ради бога, я знаю, что вы хотите помочь. Вы мне и так здорово помогаете. С этим я должен разобраться сам.

– Ладно, – тихо сказала мать.

Отец тоже был тих.

Я мог протестовать сколько влезет, но я все равно знал: они слышат в моем голосе нужду, слышат беду. Я знал, что они хотят от меня еще что-нибудь услышать. Но что им рассказать? Что я растерян, разорен, что ощущаю постоянное унижение и враждебность в той единственной стране, которую вообще знаю; в стране, где я все меньше ощущаю себя своим, сколько бы я ее ни узнавал? А смысл рассказывать? Мой отец увидел бы в этом шанс процитировать Тони Роббинса или Роберта Кийосаки, стал бы меня поучать, что единственные препятствия, которые стоит воспринимать серьезно, – это те, что воздвиг на своем пути я сам. Мать все это время молчала бы, и это молчание стало бы раздражать отца, он бы разошелся и в конце концов перешел бы к обвинениям. Потом, оставшись одна, она бы мне перезвонила и стала бы соглашаться, жаловаться, сочувствовать, обещала бы мне, что будет больше молиться за меня на ночь, – и, конечно, напомнила бы мне, что если мне нужно какое-то время пожить вне города, моя комната всегда для меня свободна. Ложные упреки, как бы ни были они правдивы, и тщетная нежность, как бы ни была она утешительна. Нет, не было смысла.

Закончив разговор, я поехал дальше в тишине. Бурчали по асфальту колеса, повизгивал ветер в треснутом окне. И внутри себя я тоже что-то слышал: там выкристаллизовывался суровый рокот накатывающей правды. Еще час я ехал до границы города, и за этот час у меня созрело решение: я перестану притворяться, будто чувствую себя американцем.