Говоря словами Джорджа Монбио, я стал неолиберальным царедворцем, младшим кандидатом в правящий класс, надевшим мундир некоммерческого фонда именно для этой цели, многоликим и образцовым защитником не только неотчуждаемых человеческих прав и просвещенного гнева, но и самой свободы, как сексуальной, так и денежной. Горящий энтузиазмом рекрут для идеологических битв нашего времени, объявленных прогрессивными.
Моему пробуждению от этого ступора самодовольного самопричисления предстояло быть быстрым и грубым. Накопление личных и общественных неприятностей – предательская типичная красноватая сыпь на ладонях, смерть матери, избрание Дональда Трампа – избавило меня от стремления к благодушию привилегий. Мне стыдно, что у меня ушло так много времени на пробуждение, на осознание банкротства этого якобы высокоморального мировоззрения. До тех пор я был у него в плену, я был за него морально ответственным, я был его добровольным и воодушевленным поборником. Это представление о хорошей жизни было очень приятно, а я веровал в политически просвещенный позднекапиталистический индивидуализм; я любил Обаму; у меня язык отнялся от благоговения, когда меня знакомили с Сергеем Брином. Кто может меня обвинить? Что большее, что лучшее – для меня, для любого другого – мог предложить мир?
Пока я не вылетел вверх тормашками из этого мировоззрения, я проводил за размышлениями о деньгах больше времени, чем когда-либо раньше. Я знал, что жизнь, которую я веду, основана на капитале. У меня, я знал, его не было. Сколько еще Риаз позволит мне плыть по этой вздувшейся реке своего кажущегося бесконечным богатства? Я не знал. Разумеется, вопрос для него был не в деньгах, но я уже видел письмена на стене. Моя привлекательность в глазах тех, на кого он мною производил впечатление, должна была в конце концов померкнуть. Им надоедят мои десятицентовые слова и мои осмотрительные политические провокации. Я выпаду из фавора, и когда это случится, это будет значить возвращение в мрачную односпаленную квартирку в Гарлеме, где единственными отвлекающими моментами останутся мое воображение – и мой же айфон. Не будет больше изысканной обстановки, отгоняющей мой страх, мою постоянную тревогу, что, кроме себя самого, я никому не сдался. Ну и, откровенно говоря, мне не хотелось такой жизни, в которой я путешествую исключительно по красной ветке метро. И действительно, к метро я тогда относился презрительно – его грохот, напор мрачных вонючих толп, предсказуемость остановок по расписанию, определяющих мой дневной маршрут. С Риазом я разъезжал в гладких черных «мерседесах», которые так зачаровали Эмили в тот их первый вечер. Я к этим тихим анклавам на колесах, когда они скользили сквозь городскую суету, раздвигая толпы, подбирая нас у одной двери и высаживая у другой, испытывал те же чувства. А если мы шли пешком, то лишь потому, что нам так хотелось! Я знал, что у меня никогда не будет таких денег, но еще знал – и всегда знал – что тех грошей, что оседали у меня на счету, было недостаточно. Мне нужно было больше, намного больше. Годами мне не давал покоя пример моего друга Даниала Рамина. Даниал был, вероятно, самый щедро одаренный из моих однокурсников в колледже, театральный деятель, который стажировался в Вермонте в труппе «Брэд энд паппет», потом создал собственную труппу в Бруклине: визионер-дизайнер и режиссер, чьи попадающие в центр внимания спектакли занимали первые строки рейтингов и получали приглашения в Авиньон и Зальцбург, единогласно превозносимый критиками как новосветский наследник Тадеуша Кантора. Человек, который значительную часть своей взрослой жизни прожил без медицинской страховки. Он женился, завел ребенка. Беременность покрывалась страховкой «медикейд», и образовавшаяся семья тоже, пока страховка не кончилась. Когда у Даниала диагностировали редкую болезнь крови… ну, вполне можете догадаться, что было дальше. Такая энтропическая развязка стала таким же атрибутом американской жизни, как яблочный пирог. Устроили добровольный сбор в интернете и денег набрали достаточно, чтобы удержать волка у двери, но лишь на время. Лечение было дорогим – на одни лекарства уходили сотни тысяч, – но его родители нашли деньги. Он выжил. Его театр, его компания – нет. И его брак тоже. Последнее, что я о нем слышал, – что он вернулся домой в Северную Каролину и работает там в «Старбаксе». По крайней мере, эта работа дает ему льготы. Талант, который рождается раз в поколение, готовит двойной латте для риэлторов, выбежавших в туалет в перерыве между клиентами.
Даниал был лишь одной из многих жертв разрыва между становлением таланта и коварством американского общества, бросающего слабых и монетизирущего невезучих. Не надо быть гением, чтобы понимать: в этой стране невозможно процветать, не имея неординарного количества денег или экстраординарного везения. Я был бенефициаром второго и всегда волновался, сколько я продержусь без первого. После моего опыта с Риазом – моей, если хотите, инициации в реальность единственно возможной хорошей жизни в нашей великой стране, – мои заботы о деньгах перестали быть чисто профилактическими волнениями насчет черного дня. Нет, теперь я понимаю, чего был все время лишен. Истинной свободы. Серьезные деньги – единственный путь к освобождению от рабского служения, которое и есть жизнь низшего и среднего класса Америки двадцать первого века.
Художник? Что, правда? Не шутишь? Так, а чего же ты ждал?
Рабское служение. Этот термин я позаимствовал у Риаза. Мы часто и долго говорили о том, что нужно, чтобы процветать в Системе, как он ее называл. Не только Риаз занимался диагностикой социальных болезней, обсуждая новейшие статистические данные, разрабатывая пути к лучшему будущему для всех и каждого: мужчин, женщин, детей и собак. Это вообще любимое досужее занятие денежного класса, хотя Риаз ушел в него глубже многих. Для него Система была полностью развитой, то есть обладала оптимальной эффективностью и КПД. Она специализировалась на изготовлении долга, который является великим помощником капитала, вернейшим средством порабощения – да, именно порабощения, – огромных масс низшего и среднего класса (и всей молодежи), их подчинения процессу наращивания денежной массы. Потому что сейчас выросло не общество, не экономика, а сам капитал – и средством этого роста был долг, а значит, что долг теперь стал еще и доминирующей логикой культуры. Долг предписывает социальные реалии, охраняя и реализуя выбор тех вариантов, которые формировали современную жизнь людей: жилье, здоровье, образование, перспективы размножения, а сейчас (что, пожалуй, главное) – доступ к устройствам, которые выполняют львиную долю познавательной работы человека. Конечно, объяснял Риаз, долг всегда был средством закабаления нации. Именно от него я слышал эту знаменитую цитату Джона Адамса: «Есть два способа покорения и порабощения нации: один – мечом, второй – долгом», – но сейчас кое-что изменилось. С пришествием Рейгана и инноваций Милкена это хищничество над населением стало самой основой нашей неимоверно глобальной экономики. Поток нарастающей злобы, захлестывающей мир, никак, по мнению Риаза, не связан с иммиграцией, но целиком связан с системой, которую создал долг – неизбежная, асимметричная, транснациональная сила. Люди платят ему контрибуцию согласно своим спискам ежемесячных платежей по долгам и абонентской платы, и все это для поддержки единственного истинного политического порядка нашего времени – корпоративного режима, который не предусматривает ни представительства, ни голосования, ни влияния на рост своих аппетитов или на выбор своего деструктивного курса. Если ты не элемент системы, то ты всего лишь зерно в ее жерновах, кусок в ее пищеводе, твоя жизнь и жизнь таких как ты перемалываются и смешиваются в поток постоянных ежемесячных платежей – за все, от автомобилей и обучения в колледже до стриминговых сервисов и экспресс-доставки, – платежей, которые накапливаются на пользу лишь постоянно растущих денежных гор, которые и есть наши истинные хозяева. Люди все это чувствуют, хотя и не знают, говорил Риаз, и эффективность, с которой от них скрывают правду, свидетельствует не только о гениальности системы, но и о ее зрелости. (Даже кризисы самой Системы, вроде почти-коллапса финансов в 2008 году, в конечном счете служат – как объяснял Риаз – лишь расширению ее все более распространяющейся власти).
