Поручик покраснел и ушел. Вернулся он через полчаса, уже без письма, и повел ее не к коменданту, а в комнату в конце коридора.

Там за столом сидел подполковник лет пятидесяти, лысеющий, с аккуратными седыми усами, в белом летнем кителе, застегнутом на все пуговицы. Когда Анна вошла, он привстал и тут же сел. Карта на стене за его спиной была задернута холщовой занавеской. Бумаги лежали стопками, и, прежде чем взяться за новую, он подравнивал ладонью края предыдущей. Письмо Пулевича, уже распечатанное, лежало сверху.

— Подполковник Лосев, штаб-офицер при коменданте. Хозяйственная часть идет через меня, ваш вопрос тоже. Садитесь, сударыня.

Анна села. Кольт в кармане юбки стукнул о ножку стула, и она придержала его рукой через фартук.

Лосев при ней прочел письмо еще раз, потом копию с резолюцией. Удостоверение он вернул сразу.

— Дмитриева, — сказал он. — Ваш муж проезжал здесь в июне, представлялся коменданту.

— Да.

— Должность у него на острове немалая.

Лосев положил копию под письмо.

— Вопрос о Лазаревом мысе мне известен, сударыня. С острова была телеграмма. Вчера вечером старший врач госпиталя был у его превосходительства с докладом и о вас тоже сказал. Он против. Это вы знаете.

— Знаю.

— Тогда знаете и остальное. Крепость не распоряжается медицинскими чинами по своему усмотрению. Госпиталь подчинен окружному военно-медицинскому управлению. Взять оттуда фельдшера и послать на рыбалку крепость не может.

— Не на рыбалку.

— Именно на рыбалку. Летом на Лазаревом мысу только рыбалки, телеграфная станция и гиляцкое стойбище. Я там бывал.

Он подравнял бумаги.

— Теперь позвольте спросить и мне. Кто вам разрешил заниматься устройством переправы и медицинского пункта?

— Переправу устраивает военное начальство острова. Это распоряжение генерала Ляпунова, капитан Пулевич вам о нем пишет. Я ничего не устраиваю, господин подполковник. Я прошу, чтобы на материковом берегу было кому принять раненых.

— Капитан Пулевич пишет о многом. — Лосев постучал пальцем по письму. — В военное время, сударыня, усердие хорошо там, куда его позвали. А где не звали, от него одни хлопоты.

— Тогда доложите коменданту. Письмо капитана адресовано его превосходительству.

— Докладывать я не стану. О Лазаревом мысе его превосходительству уже докладывали, когда пришла телеграмма. Вчера он выслушал мнение госпиталя. Зачем повторять? Тут все ясно.

Анна посмотрела на письмо Пулевича под его пальцем.

Вчера Ремезов назвал ей пять причин. Сегодня подполковник назвал три и сослался на Ремезова. Причины были толковые, каждую можно было записать и подшить к делу. Но ни тот, ни другой не спросили, сколько ей нужно коек. Никто не поинтересовался, что лежит у нее в списке, каких людей она просит и на какой срок. Ей отказывали не в чем-то определенном, а во всем сразу и заранее.

Евдокия Ильинична говорила: с тобой будут разговаривать как с девочкой, пусть говорят, после первой перевязки заговорят иначе. Только перевязывать здесь было некого.

Сердилась Анна редко, и выходило это у нее тихо. Голос становился ниже, фразы короче. Она сложила руки на бумагах.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда прошу вас дать мне отказ письменно.

Лосев поднял глаза.

— Простите?

— Письменно. Кем отклонено предложение об устройстве пункта для приема раненых и по какой причине. За вашей подписью. Можно и за подписью старшего врача.

— Зачем вам это?

— Я буду писать в Главное управление Красного Креста. Изложу дело и приложу копии всех бумаг. Отношение доктора Корнилова, письмо капитана Пулевича с резолюцией генерала и ваш отказ.

— Пишите. Это ваше право.

— Если в Главном управлении вопрос не решат, я попрошу довести мою жалобу до государыни императрицы Марии Федоровны. Общество Красного Креста состоит под ее покровительством.

Лосев откинулся на спинку стула.

— И вы полагаете, ее величество станет разбирать, кому на Лазаревом мысу носить носилки?

— Не знаю. Может быть, и станет.

— Обращаться в Петербург вам никто не запрещает, сударыня. Только письмо будет идти до Инженерной, потом там запросят нас, потом мы ответим. Месяца три. К тому времени в лимане станет лед.

— Я знаю, — сказала Анна. — Поэтому одновременно я напишу в «Новое время» и в «Русское слово».

Лосев выпрямился.

— О чем?

— О том, что в Николаевске отказались устроить для раненых солдат хотя бы временное помещение.

Она подождала, не скажет ли он чего-нибудь. Лосев тоже ждал.

— Я не прошу госпиталя, господин подполковник. Ни двухсот коек, ни докторов при них. Мне нужны изба, вода и несколько человек, чтобы носить больных. Если отказывают даже в этом, пусть этот отказ прочтут в Петербурге. Вместе с фамилией того, кто отказал.

Лосев положил ладонь на стопку и долго ее не убирал.

— Вы понимаете, что о переправе писать нельзя? Это сведения военного характера. Цензура такого не пропустит, а если пропустит, отвечать будете вы, и по всей строгости.

— Понимаю. О переправе не будет ни слова. Ни места, ни сроков, ни чьих-либо распоряжений. Будет только то, что сестра общества Красного Креста просила в Николаевске помещение для раненых и ей отказали. Это не военная тайна. Такое печатают.

— Угрожать начальству крепости, сударыня, недопустимо.

— Я никому не угрожаю. Я говорю вам заранее, что собираюсь делать, чтобы потом это не было для вас неожиданностью. Изложу, как было, приложу копии своих обращений и подпишу своим именем.

Она помолчала.

— Анна Николаевна Дмитриева, урожденная графиня Батурина.

Отцовскую фамилию Анна называла неохотно. Сейчас она назвала ее нарочно, и удовольствия ей это не доставило. Письмо сестры Дмитриевой пролежит на Инженерной в папке до осени. Письмо урожденной графини Батуриной прочтут в тот же день, хотя бы из любопытства.

Лосев смотрел на нее, не отвечая. Потом убрал ладонь со стопки.

— Граф Батурин вам…

— Отец. К делу это не относится. Пишу я как сестра общества.

— Разумеется.

Он встал и на этот раз садиться не стал.

— Подождите в канцелярии, Анна Николаевна. Я доложу его превосходительству.

Письмо Пулевича он взял с собой.

В канцелярии ей показали на скамью у стены, под часами. Писарей было трое. Старший, седой, с медалью на мундире, переписывал набело приказ и после каждой строки промокал ее. Двое молодых сверяли ведомость: один читал вслух, другой щелкал на счетах. Часы над скамьей шли громко и, как сказал старший писарь, отставали на пять минут.

Дверь в конце коридора открылась и закрылась, потом еще раз. Голос Лосева Анна узнала, а слов не разобрала. Второй голос был ниже и глуше и говорил мало.

Через полчаса по коридору прошел Ремезов, в кителе, с фуражкой в руке. За ним, видно, посылали. Анну он заметил, коротко кивнул и прошел дальше. Лицо у него было такое, будто его оторвали от перевязки.

Теперь за дверью говорили дольше. Один раз голос Лосева поднялся, и Анна расслышала: «…не лазарет, ваше превосходительство…» Потом опять стало тихо.

Анна сидела, держа сумку на коленях.

Если рассудить спокойно, она сделала то, чего делать не следовало. Пришла с просьбой, а закончила тем, что пообещала неприятности. Комендант мог рассердиться и был бы в своем праве. Отказать ей теперь даже проще, чем час назад. А можно и не отказывать, а распорядиться ею самой. Сестра общества, оставшаяся без начальства, при госпитале пригодится. Ее зачислят в хирургическое к Ремезову, и до Лазарева она не доберется. На мыс отправят одного фельдшера с ящиком бинтов, если отправят вообще. А на Инженерную уйдет бумага о том, что сестра Дмитриева позволяет себе неподобающий тон с начальством крепости.

Отступать она все равно не собиралась. Откажут, значит, письма она напишет сегодня же, все три, и копии снимет сама.

Как это делается, Анна знала от Стрелецкой. Та в Харбине обошлась без писем: сняла при комиссии передник, достала «Кодак» и сфотографировала статского советника посреди барака. Вадим потом говорил, что Стрелецкая заговорила, только когда спорить о медицине было уже не о чем. Анна не знала, выбрала ли она свою минуту так же точно.