Шестерых приняли по ведомости резервного батальона. На Агапове и Ершове дело встало, и фельдшер послал за смотрителем.

Смотритель, полный человек в вицмундире, с чернильным пятном на манжете, прочел отношение Корнилова до конца.

— Нижних чинов приму. А эти двое не нашего ведомства. Конторщик тюремной конторы и тюремный надзиратель. Кто за них платить будет?

— Тюремное ведомство острова. Доктор Корнилов об этом пишет.

— Доктор Корнилов пишет, что расходы следует отнести на счет тюремного ведомства. А само тюремное ведомство что пишет? Его отношения у вас нет. Без отношения я могу их принять только как вольных, по таксе.

— Остров заплатит.

— А если остров займут? С кого мне тогда получать?

Он сказал это не со зла. Он просто считал.

Анна выглянула в коридор. Агапов сидел на лавке, вцепившись обеими руками в ее край, и дышал. Ершов стоял у стены и в третий раз перечитывал печатное объявление о часах посещения больных.

— Запишите их до выяснения, — сказала она. — Под мою расписку. Если тюремное ведомство откажется платить, предъявите счет мне.

— Вам? А где вас искать?

Анна подумала.

— Пока не знаю. Наверное, у вас же.

Смотритель посмотрел на нее, на фартук, на ящики у двери и вписал обоих в книгу. Против фамилий он поставил: «до выяснения расчетов». Анна расписалась ниже.

Дежурный ординатор, молодой, с рыжеватыми усами, выслушал ее у койки Агапова. Выписку Анна держала в руке, но в нее не заглядывала.

— Порок митрального клапана, расстройство компенсации. Наперстянку получал по одной десятой три раза в день, с позавчерашнего дня два раза. Последний порошок вчера вечером. Пульс утром семьдесят два, неправильный, накануне был под девяносто. Если станет реже шестидесяти или начнется тошнота, наперстянку надо отменить. Лежать не может, задыхается, сажать на подушки. Печень выходила на два пальца из-под ребер, болезненная.

Ординатор записывал. Агапову подложили под спину вторую подушку, потом свернутое одеяло, и он задышал реже.

— А этот после брюшного тифа, — сказала Анна у соседней койки. — Пятая неделя от начала, жара нет двенадцатый день. Есть хочет все время. Ничего грубого давать нельзя, в дороге он получал только жидкое и размоченные сухари.

— Рыбу у нее просил, — сообщил Ершов с койки.

— Просил, — согласилась Анна. — Всю дорогу.

Ординатор засмеялся и про рыбу тоже записал.

— Вы где служили, сестра?

— В Харбине, в госпитале Красного Креста.

— Видно, — сказал он и больше ни о чем не спросил.

Ящик с мазью смотритель позволил поставить в госпитальный ледник, тоже под расписку. Лед лежал там с зимы, потемневший, переложенный соломой, и смотритель обещал, что его хватит до августа. Анна сама поставила ящик на солому и полила опилки из кружки.

Старший врач госпиталя, Федор Ильич Ремезов, освободился в четвертом часу.

В кабинет он вошел в халате, сел за стол и сразу начал тереть одну руку о другую. Кожа на руках была красная и растрескалась от сулемы. Лет ему было под шестьдесят. Седой ежик, тяжелые веки, у локтя на халате бурое пятно, которого он, похоже, не замечал.

— Слушаю вас, сестра.

Отношение Корнилова о больных уже лежало у него на столе, его принесли из приемного покоя. Анна положила рядом свое удостоверение общества Красного Креста и письмо капитана Пулевича. К письму капитан приложил копию другого отношения Корнилова, где речь шла о ней самой. В углу копии писарь переписал резолюцию: «Не возражаю. Генерал-лейтенант Ляпунов». Ниже Пулевич заверил: «С подлинным верно».

Ремезов читал медленно и все подряд, включая удостоверение. Потом сложил листы и прижал их ладонью.

— Излагайте.

Анна изложила. Говорила она негромко, хотя в кабинете, кроме них, никого не было. Если пост займут, сообщение с островом будут держать через пролив у Погиби. Туда же повезут раненых и больных. На материковом берегу, у мыса Лазарева, их принимать некому. Она просит устроить там небольшой пункт, чтобы людей после переправы перевязать, обогреть и накормить. Решить, кого отправлять в Николаевск первым, а кого лучше пока не трогать. Записать, кто прибыл и куда отправлен.

Ремезов дослушал не перебивая.

— Нет, — сказал он.

— И сразу скажу почему, чтобы вы не думали, будто я отказываю от лени. Заработает ли ваша переправа и когда, не знает никто. Сколько через нее пойдет раненых, тоже никто не знает. Может, ни одного. Может, двести, и тогда ваш пункт их не спасет, а только задержит. Это первое. Второе. У меня некомплект. Из восьми врачей налицо пятеро, фельдшеров не хватает, сестер две на весь госпиталь. Перевязку я выпрашиваю у Хабаровска, а Хабаровск все отдает в Маньчжурию. Третье. Посылать врача сидеть на мысу, где месяц может не быть ни одного больного, я не стану. У меня здесь триста коек, и все заняты.

Он повернул к себе копию с резолюцией и посмотрел на нее.

— Пункт надо снабжать. Катер, люди, провизия, дрова, и все это каждую неделю, на сто с лишним верст водой. Из каких средств? И последнее, сестра. Вы не в моем подчинении. Вас командировали в распоряжение заведующего медицинской частью острова. Письма капитана Пулевича и доктора Корнилова я уважаю, но это письма. По письмам лечебных заведений не учреждают. Резолюция генерала Ляпунова мне тоже не распоряжение. Генерал не возражает. Я, представьте, тоже не возражаю, чтобы вы служили на Лазаревом мысу. Только служить вам там будет негде.

— Заведующий медицинской частью острова мой муж, — сказала Анна.

— Знаю. Ваш муж на острове, а вы здесь. Так что по бумагам вы сейчас ничья сестра.

Шутки в этом не было. Ремезов просто называл вещи своими именами.

— Оставайтесь у нас, — продолжал он. — Мне нужны сестры. С вашим опытом будете работать в хирургическом с первого дня. В Красный Крест напишем, переведут.

— Федор Ильич, тяжелому раненому помощь нужна сразу. Когда его вынесут из лодки на тот берег, после ранения пройдут сутки, а то и трое. Если там его никто не перевяжет и не напоит, до вашего хирургического он не доедет. Я видела, в каком виде приезжают раны после трех суток в теплушке. А здесь будет не теплушка, а лодка, потом катер.

— Это вопрос военного начальства, — сказал Ремезов. — Не мой и не ваш. Будет распоряжение, будем исполнять. А открывать лазарет по предложению сестры милосердия я не стану. Даже очень толковой сестры.

Удостоверение он вернул. Письма оставил у себя: они были адресованы ему. Копии с них Анна сняла еще на пароходе, ночью, в записную книжку.

— Благодарю вас, Федор Ильич.

— Ночевать вам есть где?

— Пока нет.

— Во флигеле у сестер пустует комната. Скажите смотрителю, что я распорядился. — Он снова взялся за руки. — И подумайте до утра. Предложение мое остается в силе.

Комната оказалась узкой, на одно окно во двор. Железная кровать, стол, табурет, гвоздь для платья. Ящик с перевязкой Анна задвинула под кровать. Перед сном она достала свой список. Ее столбик шел сверху мелко, а ниже, через весь лист, крупно писала Евдокия Ильинична: «Вода. Котлы, два, не меньше. Дрова. Кухня. Носильщики. Подводы».

Над предложением Ремезова Анна думать не стала. Ответ она знала и так.

Штаб крепости принимал с десяти. Анна пришла без четверти и была четвертой. Перед ней сидели артиллерийский капитан с папкой, человек в фуражке пароходства и купец в длиннополом сюртуке.

Купец оказался рыбопромышленником. Под казенный груз у него забрали баржу, и он рассказал об этом всей приемной, а потом отдельно, еще раз, Анне. Баржу взяли в самую путину. Кета пошла, а солить ее не в чем. Анна кивала. Купца приняли первым, и вышел он красный, с той же бумагой в руке.

Дежурный адъютант, молодой поручик, взял у нее удостоверение и письмо Пулевича на имя коменданта. Прочел надпись на конверте и посмотрел на Анну.

— Подождите здесь, барышня.

— Я замужем, господин поручик.