Больных Анна пересчитала еще раз на пристани. Восемь, все по списку Корнилова. Шестеро солдат резервного батальона, негодных к строю, и двое вольнонаемных. Старик из тюремной конторы с отеками до колен и молодой надзиратель после тифа, такой худой, что шинель на нем болталась. Солдат с культей голени хотел спускаться в шлюпку сам, на костылях, и матросам пришлось его уговаривать.

Пристань с утра была забита. Мешки с почтой лежали отдельно, опечатанные, и почтовый чиновник никого к ним не подпускал. Чиновничьи жены сидели на сундуках. Одна спорила с писарем из-за третьего сундука и доказывала, что два места дают на человека, а у нее двое детей, значит, шесть. Писарь не соглашался и записывал. Пароход стоял на рейде, низкий, с одной трубой, и от него к пристани ходили шлюпки.

Семён стоял при ящиках. Про ящик с мазью он уже дважды объяснил матросу: в трюм, вниз, к самой воде, где холоднее, и опилки не высыпать. Матрос кивал и смотрел на опилки с подозрением.

— Если он выйдет к Погиби, — сказала Анна, — дайте мне знать сразу. Как угодно. Телеграммой, если будет провод. С Шабановым, с гиляками, с кем угодно.

— Дам знать.

— Сразу, Семён. В тот же день.

— В тот же день.

Шлюпка с больными отвалила. Следующая была их.

— Я рада, что письмо пришло, — сказала Анна. — Теперь я знаю, что он жив. И знаю, чего он от меня ждет. Неделю назад я не знала ни того, ни другого.

Семён ничего не ответил. Он смотрел мимо нее, на пароход, на дым над трубой. Анна не стала ждать. Прощаться Семён не умел никогда.

Матрос подал ей руку из шлюпки. Семён передал вниз ее сумку и отступил к краю.

Матросы оттолкнулись от свай, и пристань стала уходить. Анна сидела на корме, держа на коленях сумку с учебником, и смотрела назад. Семён стоял у самого края, один. Потом она поднималась по трапу, держась за веревку, и не видела ничего, кроме мокрого борта. Когда она встала у поручня, пристань была уже далеко. Семён стоял там же.

Он поднял руку и подержал ее, не махая. Анна подняла свою.

Последняя шлюпка ушла к пароходу и назад не вернулась, ее подняли на борт. Пароход дал гудок и медленно развернулся носом к мысу с маяком.

Семён остался на краю настила.

Все вышло так, как он задумал. Анна Николаевна уехала сама, по своей воле, с бумагами, с больными и с ящиками, и уговаривать ее не пришлось. Когда японцы придут на север, здесь ее уже не будет. Ни обстрела, ни плена.

Письмо она увезла с собой. Оно лежало в учебнике анатомии, рядом с телеграммой из Найбучи. Телеграмму писал доктор. Письмо писал Семён, ночью, на кухне, химическим карандашом из докторской коробки.

Жив ли доктор, Семён не знал. Этого не знал никто на острове.

Что с Анной Николаевной будет дальше, теперь от него не зависело.

Солдат, который с утра стоял на пристани, свернул цигарку и посмотрел на дым.

— Говорят, последний, — сказал он.

Семён не ответил. Он дождался, пока дым скроется за мысом, и пошел с пристани наверх, к посту. Банки второго ряда надо было смотреть еще в одиннадцать.

* * *

* * *

Глава 2

* * *

Пульс у старика Агапова к утру стал реже.

Анна откинула эмалевую крышку часов, приколотых к фартуку. Часы Вадим подарил ей в Харбине как раз для этого. Полминуты, потом умножить на два. Тридцать шесть, значит, семьдесят два. Вечером было под девяносто, и сердце то частило, то запаздывало на удар. Теперь оно тоже сбивалось, но реже. Наперстянка действовала. Последний порошок из тех, что Корнилов дал в дорогу, Агапов получил вчера в девятом часу и запил из ее кружки.

Лечь он не мог. Стоило ему опуститься на спину, как он начинал хватать ртом воздух. Ночь он просидел у машинного кожуха, где от железа шло тепло, привалившись к ее сумке и к собственному свернутому пальто. Анна присела перед ним и надавила пальцем на голень над лодыжкой. Вмятина осталась и не расправлялась. За ночь отеки поднялись выше колен.

— Ну что, сестрица, — сказал Агапов. — Довезете?

— Довезу, Илья Демьянович. Уже Амур.

Надзиратель Ершов проснулся голодным, как просыпался все последние дни. Брюшной тиф отпустил его на четвертой неделе, жара не было двенадцатый день, и есть ему хотелось постоянно. Для выздоравливающего опаснее времени не бывает. Язвы в кишках после тифа заживают долго, и грубый кусок может кончиться кровотечением или прободением. Тогда уже никакой Николаевск не поможет. Кухаркину рыбу в промасленной бумаге Ершов заметил еще на пристани в Александровске и с тех пор поглядывал на сумку.

— Сестра, хоть кусочек.

— Нет.

— Хоть хвостик.

— Хвостики вчера съели солдаты. Вам сухарь.

Сухарь она размочила в кипятке, который матрос принес с камбуза, и стояла рядом, пока Ершов ел. Ел он медленно, потому что она смотрела.

Город открывался с реки понемногу, от окраины к пристаням.

В июне они с Вадимом находились здесь, пока капитан ждал ветра, и Николаевск показался ей тогда сонным. Деревянные дома на низком берегу, пустые баржи, на улицах больше собак, чем людей. Теперь у берега стояли два парохода и баржи под погрузкой. По сходням бегали солдаты в белых рубахах, с мешками на плечах. На берегу лежали под брезентом штабеля ящиков, и вдоль них ходил часовой. Паровой катер под военным флагом тянул против течения плашкоут с лесом. За пристанями начиналась линия телеграфных столбов и уходила вверх по реке, к Хабаровску.

После Александровска, где с моря раньше всего видна тюремная ограда, это был настоящий город. В нем был госпиталь, а не окружной лазарет под тесовой крышей, сидел комендант крепости со штабом, были склады и катера. Ответ по телеграфу приходил сюда из Хабаровска в тот же день, а из Петербурга на следующий. И это был материк.

В сумке у Анны лежали письма капитана Пулевича к коменданту и к старшему врачу госпиталя, отношение Корнилова и копия с резолюцией генерала. С такими бумагами, решила она, дело займет неделю. Дней десять, если трудно будет с котлами.

Но сначала были восемь человек по списку Корнилова.

Сходни перекинули, и на них сразу пошли чиновничьи жены с детьми и сундуками. Та, что в Александровске спорила с писарем из-за третьего сундука, поставила его поперек сходней и звала носильщика. Анна попросила ее подождать. Дама посмотрела на косынку, на красный крест на фартуке и ответила, что ждет уже двое суток.

— Мне нужно снести больного, — сказала Анна. — Он стоять не может. А ваш сундук может.

Сундук отодвинули. Агапова снесли двое матросов на сцепленных руках. Он держался за их шеи и дышал часто и мелко. Ершов сошел сам, по поручню, и на середине сходней остановился переждать, пока перестанет кружиться голова. Кузьмин, солдат с культей голени, опять хотел обойтись без чужой помощи и опять не смог: костыль поехал по мокрой доске. Матрос поймал его за ремень и свел вниз. Пятеро остальных спустились сами.

Груз Анна приняла у трюма сама. Ящик с мазью подняли бережно, как самовар, и опилки в щелях оказались еще сырыми. Семён все рассчитал.

Подвод на пристани не было. Унтер-офицер из пристанской команды объяснил, что госпитальную линейку присылают, только если в госпитале знают, кого везти, и посоветовал послать мальчишку. Мальчишка нашелся за гривенник и убежал с запиской. Линейка пришла через час. Агапова посадили спиной к передку, рядом уложили Ершова и Кузьмина. Остальные пошли пешком. Под ящики Анна наняла ломового и всю дорогу шла рядом, придерживаясь рукой за борт.

Госпиталь стоял на краю города, за последней улицей. Несколько длинных деревянных корпусов, флигели, баня и двор за забором. В приемном покое у Анны взяли ведомость на восемь человек, выписки из скорбных листов и отношение Корнилова на имя старшего врача. Дежурный фельдшер переписывал фамилии в книгу. У одного солдата фамилия в ведомости разошлась на букву с той, что была выведена чернилами на подкладке его фуражки. Фельдшер полчаса выяснял, один ли это человек. Солдат клялся, что один.