— А раньше?

— Раньше выйдет хуже.

Он закрыл жестянку и повертел ее в руках, разглядывая картинку на крышке.

— Ярлык на банке был?

— У меня дома. Вам его видеть не нужно.

Чистяков поднял брови.

— Мне нужно, чтобы вы нашли то, что там есть, — сказал я, — а не подтвердили то, что там написано.

Он помолчал, потом кивнул и в первый раз за весь разговор посмотрел на меня с интересом.

— Резонно. Обычно мне приносят ярлык и просят доказать, что он не врет. Или что врет, смотря кто платит. — Он поставил жестянку на конторку. — Часть мази мы отложим нетронутой и запечатаем при вас. Если потом кто-нибудь скажет, что мы ошиблись, будет на чем проверить.

— Я как раз хотел об этом просить.

— Не просите. У нас так заведено.

Сургуч разогрели тут же, на спиртовке. Чистяков отделил шпателем часть мази в маленькую банку, обвязал пробку пергаментом, наложил сургуч и приложил лабораторную печать. Я расписался на ярлыке, он рядом.

Конторщик выписал квитанцию: двадцать пять рублей, пять за металлы и двадцать за органическую часть. Фамилию я назвал свою. Если эта бумага когда-нибудь ляжет на стол следователю, под ней должна стоять настоящая фамилия, а не выдуманная. Я заплатил сразу все, полковничьими деньгами.

— И еще, — сказал я Чистякову. — Мне бы не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что я сюда что-то приносил.

— Доктор, нам приносят порошки, которые жены нашли у мужей, и пузырьки, которые мужья нашли у жен. Наследники приносят бутылки, из которых пил покойный дядюшка. Болтливых здесь не держат, иначе мы разорились бы за месяц.

Жестянку он унес по коридору, туда, откуда тянуло бойней.

С Васильевского я ушел в одиннадцатом часу. До конца Аниных занятий времени было много, и на Петербургскую сторону я пошел пешком, пообедав в трактире. К институту я все равно пришел раньше, чем кончились занятия. Минут сорок я ходил вдоль ограды. У ворот топтались двое студентов в форменных фуражках, явно кого-то ждавшие, и разносчик с лотком горячих пирогов, который подходил ко мне дважды. Во второй раз я купил у него пирог, чтобы отстал. Пирог оказался с вязигой и, как ни странно, хороший.

Слушательницы выходили из дверей, кто с портфелем, кто со стопкой книг, перетянутой ремнем. Аня вышла одна, на ходу натягивая левую перчатку, увидела меня и остановилась.

— Вот так встреча! — шутливо сказала она. — А где же Семён? Он жив, здоров?

— Дома. Изучает дроби. Все хорошо.

— Значит, ты сегодня вместо Семёна. — Она взяла меня под руку. — Тогда неси портфель. Семён всегда носит.

Портфель был тяжелый: атлас, Гиртль и черный сафьяновый футляр с инструментами. Извозчика мы брать не стали. Аня сказала, что весь день простояла, дыша формалином и теперь хочет дышать Невой. Против Невы я ничего не имел.

По Каменноостровскому мы шли медленно. Аня рассказывала про препаровку. Голень ей досталась жилистая, со старым сросшимся переломом.

Про полковника я рассказал подробно, как обещал, от припухлости под связкой до Архипа и ткани. Про деньги сказал в самом конце. Аня слушала, не перебивая. На мосту с Невы ударил ветер, и она спрятала подбородок в воротник. По реке шел мелкий серый лед, и у быков его сбивало в кашу.

— А встречный разрез почему не через рубец? — спросила она. — Короче было бы.

— В рубце почти нет сосудов, он плохо срастается. И верхний край полости лежал кнаружи от него.

— Не знала, — сказала Аня.

Правую перчатку она так и не надела, несла ее в кулаке, и пальцы у нее покраснели от ветра. Я взял ее руку и сунул к себе в карман пальто, вместе со своей. Аня не стала спорить. Так мы и прошли мост до конца, и Марсово поле, и руку она не вынимала, даже когда другой рукой придерживала шляпу.

У Летнего сада стоял конный разъезд. Казаки в башлыках курили, не слезая с седел, и проводили нас глазами. Аня на них не посмотрела.

— Триста рублей, — сказала она на Пантелеймоновской, будто продолжала разговор, который мы и не начинали. — Что ты будешь с ними делать?

— Двадцать пять уже отдал.

— Кому?

— Химикам. На Васильевском.

Шагов двадцать она шла молча. Рука у меня в кармане не шевелилась.

— Утром я заходила к тебе в кабинет за Гиртлем. Между рамами у тебя стоит ящик, а на нем написано «Не трогать». Позавчера в восемь утра ты был у Татаринова. Вчера вечером ходил к Николаю, и не просто так, потому что взял с собой пустой саквояж. А в ту ночь ты сказал мне, что у Фогеля ничего не нашли. — Она остановилась и посмотрела на меня снизу вверх. — Вадим, я учусь на врача, а не на дуру.

Сказать сейчас, что ничего не случилось, значило соврать второй раз подряд. Хватило и первого.

— Я тебе немного соврал. Не хотел, чтоб ты беспокоилась.

— Знаю. Можешь не объяснять. — Она снова пошла, и я пошел рядом. — Я спрашиваю, опасно ли это.

— Пока нет.

— «Пока», — повторила Аня. — Хорошее слово.

Дальше мы шли уже в темноте. Фонари горели, снег на тротуаре раскис в серую кашу.

Потом нас обогнала дорогая коляска на паре вороных и покатила дальше, поблескивая лаком под фонарями. Темно-синяя, на резиновом ходу, с поднятым кожаным верхом и фонарями по бокам козел. Шагах в тридцати от нас коляска остановилась у нашего подъезда.

Из нее вышла дама, высокая, в длинном пальто темного бархата с собольим воротником, в шляпе с вуалью, с муфтой.

Аня остановилась так резко, что я замер, как вкопанный. Ее пальцы у меня в кармане вцепились в мои и сжали так, что стало больно.

Дама повернула на нас голову.

Лицо я узнал раньше, чем понял, откуда его знаю. Я видел его в золоченой раме над мраморным камином на Английской набережной. Там оно было моложе лет на двадцать, а над ним, в высоко уложенных волосах, блестела диадема. Но глаза остались прежние, огромные и темные. Такие же глаза каждое утро смотрели на меня через стол.

Графиня Елена Владимировна Батурина. Больше я о ней не знал почти ничего.

— Мама, — тихо прошептала Аня.

* * *

Конец 11-го тома, но еще не конец цикла! Продолжение — https://author.today/reader/681837