Анна Николаевна рассказывала стоя. Приходил человек с юга, поселенец, в халате, в сапогах, грязных до колен. Видел Вадима у Владимировки, ночью, у костра, когда войска шли на север. Вадим перевязывал раненых, ходил сам. Письмо отдал этому человеку в руки. Человек этот шел долго: подводы все под войском, броды, дожди, а потом еще лихорадка, и он лежал где-то в зимовье.

— Я ему пять рублей дала. А как зовут, не спросила. Даже не подумала.

Сапоги, значит, Филат чистить не стал. И заплатили ему два раза. Этого Семён не предусмотрел, но и вреда тут не было.

— Когда он его видел?

— Дня через два после высадки. Числа не помнит.

Больше Семён не спрашивал. Все остальное он слышал вчера в сарае у Рябова, и не по одному разу.

— Он пишет, чтобы я ехала на материк, — сказала Анна Николаевна. — Я поеду.

Семён снял пиджак и повесил на гвоздь у двери. Повесил со второго раза.

Радоваться при ней было нельзя.

— На материке пока ничего нет, Анна Николаевна. Сообщением через Погиби занимается капитан Пулевич. Генерал позавчера разрешил одну пробную поездку, на кунгасе. Я сегодня у этого кунгаса с капитаном и был. А пункт на той стороне, на Лазаревом мысу, пока только запрашивают у Николаевска. Ответа нет.

Анна Николаевна взяла со стола письмо и развернула, будто хотела проверить, то ли там написано.

— Через Погиби, — сказала она. — Так он же про это и пишет.

— Пишет.

— Откуда он мог знать? Он на юге с июня.

Семён промолчал.

— Хотя что я. Он с Пулевичем над картой сидел, все склады размечал, еще до японцев.

— Вадим Александрович беду всегда раньше других видел, — сказал Семён. — И в Харбине так было.

— А ты почему мне не сказал? Про Погиби?

— Генерал велел не болтать. Никому.

— И мне?

— Никому, Анна Николаевна.

Она кивнула, как будто этого и ждала.

— Я поеду в Николаевск первым пароходом. Там узнаю, кто решает про этот мыс, и буду добиваться. Помещение, котлы, перевязка, люди. Все, что успею. Утром пойду к Корнилову. А ты помоги мне с начальством. С Пулевичем, с канцелярией. Меня там выслушают и положат бумагу в папку.

— Помогу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она протянула ему письмо.

— Прочти, Семён. Сам прочти. Я хочу, чтобы ты знал, что он пишет, слово в слово.

Семён взял лист. Сгибы, которые он продавливал ногтем позапрошлой ночью, за вечер стали мягкими. Он поднес лист к лампе и стал медленно читать, как читают в первый раз.

Строка шла вверх, к краю. Концы слов уходили в черту. «Аня» стояло на месте, запятых почти не было, «Я здоров» перед подписью. Все было сделано как надо, и от этого было хуже всего.

Он дочитал до подписи и вернулся к началу.

Анна Николаевна подошла и тронула пальцем строку.

— Видишь? «Могу» зачеркнул и рядом написал «стану». Он всегда так.

— Вижу, — сказал Семён.

Наутро Анна нашла Евдокию Ильиничну в бельевой. Старшая сестра считала простыни из прачечной, перекладывала их из одной стопки в другую и шевелила губами.

— Евдокия Ильинична, впишите меня обратно в список.

Она досчитала стопку до конца, положила последнюю простыню и только тогда обернулась.

— В какой список, милая?

— На пароход.

Евдокия Ильинична перекрестилась.

— Ну, слава богу. Вспомнила, что голова на плечах есть. А я уж думала, мне тебя силой в сундук укладывать.

— Я не поэтому, — сказала Анна. — Мне Вадим написал.

Она коротко рассказала. Если войска уйдут от поста, раненых будут переправлять через пролив у Погиби. На той стороне их принимать некому. Вадим просит, чтобы за это взялась она.

Евдокия Ильинична слушала молча и улыбаться перестала почти сразу.

— Сядь, — сказала она, дослушав.

Они сели на скамью у стены, между стопками белья.

— Ты, милая, думаешь, это койки поставить. Койки самое простое. Плотник тебе их за день собьет из любых досок. А вода? Колодец там есть? Ручей? Из пролива пить будешь? Кипяток, это котел, дрова и человек при котле днем и ночью. Кормить чем? Раненого, которого три дня везли, надо кормить, если он не в живот. Перевязку свою истратишь за неделю, а дальше? И главное. На чем ты их от лодки понесешь? Тяжелого на руках не донесешь. Нужны носилки и люди при носилках. А потом подводы или лодки, если везти дальше.

Она помолчала.

— Под Плевной у нас пункт стоял у моста. Койки были, доктора были, корпии сколько хочешь. А вода внизу, в реке, и бочка на весь пункт одна. Я тот месяц про раны и не помню. Помню, как мы из-за этой бочки ругались.

Анна достала из кармана фартука свой лист. Евдокия Ильинична прочла его, отодвинув на вытянутую руку, взяла со стола огрызок карандаша и стала дописывать снизу, крупно. Вода. Котлы, два, не меньше. Дрова. Кухня. Носильщики. Подводы.

— Остальное у тебя правильно. Пойдем к Сергею Павловичу. Без него ты и до пристани не дойдешь.

Корнилов сидел у себя над ведомостью. Комната была маленькая, на одно окно, и почти всю ее занимали стол и шкаф с делами. Он поднял голову и отложил перо.

Анна рассказала все снова, теперь подробнее. Про письмо, про Погиби и про то, что переправой уже занимается капитан Пулевич, а с Николаевском идет переписка.

— Я готова ехать, Сергей Павлович. Но не пассажиркой. Мне нужна бумага, чтобы там со мной говорили как с сестрой, а не как с чиновничьей женой.

Корнилов слушал, глядя в ведомость. Когда она замолчала, он снял очки, протер их платком и надел.

— Хм.

Евдокия Ильинична стояла у двери и молчала, что с ней бывало редко.

— Письмо при вас? — спросил Корнилов.

— При мне.

Анна вынула лист из кармана. Корнилов посмотрел на него и руки не протянул.

— Уберите. Это письмо вам, Анна Николаевна, а не мне. Я его к делу не подошью.

Она убрала.

— По удостоверению вы командированы в распоряжение заведующего врачебно-санитарной помощью острова. Заведующий ваш муж. Как муж он может писать вам что угодно. Как заведующий он мне о вас распоряжений не присылал. Отправить вас на материк от себя я не вправе. Вы не в моем штате.

— Значит, нельзя?

— Этого я не говорил. Я сказал, что не вправе от себя. Просить могу.

— Просите, Сергей Павлович.

Корнилов придвинул чистый лист.

— Переправой ведает капитан Пулевич. Я напишу капитану отношение. Что сестра Дмитриева изъявила желание служить на пункте для приема больных и раненых, переправляемых с острова, если таковой будет учрежден. Что я со своей стороны препятствий не вижу и сестру рекомендую.

Он помолчал.

— Рекомендую, это я напишу с чистой совестью.

— А пароход?

— С пароходом проще. Я отправляю в Николаевск восьмерых. Сопровождать их некому. Фельдшера я не отдам, он мне нужнее здесь. А назначить сестру при больных я вправе, это моя бумага. Напишу сегодня и отошлю в канцелярию, чтобы вас внесли в список. В Николаевске сдадите больных в госпиталь. Дальше как решит капитан и как решат там.

— Спасибо.

— Благодарить будете в Николаевске, если там найдется, кому вас принять. — Корнилов обмакнул перо. — Удивительный человек ваш муж. На юге война, а он оттуда решает, куда мне через месяц девать раненых.

Он стал писать.

Рассыльный от Пулевича прибежал в писарскую ко второму часу. Семён сливал отвар из банок первого ряда и сказал, что будет через четверть часа. Через четверть часа он и пришел.

Пулевич стоял у северной карты. На столе лежал лист с номером и с подписью Корнилова.

— Садитесь, Лутков. Доктор Корнилов пишет мне, что сестра Дмитриева получила письмо от мужа и просит направить ее на материк, для приема раненых, которых будут переправлять через пролив. Рекомендует. Вы знали?

— Со вчерашнего вечера, ваше благородие.

— Любопытно.

Он постучал обкусанным концом карандаша по карте, там, где остров почти сходился с материком.

— Я узнал о смысле использовать Погиби от вас, неделю назад. Полковник узнал от меня, его превосходительство от вас же, через мою голову. А доктор, выходит, дошел до этого сам, на юге, у костра.