Беляев откинулся на спинку стула.

— Нет, я всё-таки не понимаю. Он ведь мог удовольствоваться дуэлью. Стрелял, получил своё, на том бы и разошлись. Да, лишился руки, обидно. Но так бывает, в этом и суть дуэли, оба ставят на кон свою жизнь. Хорошо ещё, что жив остался. Роман, а ты с ним после этого вообще виделся? — вдруг спросил он меня.

— Видел несколько раз, но издалека. Кажется, у Софьи в игорном доме. Мы с ним не разговаривали.

— А он два года носил это в себе, — сказал Беляев. — Что уж у него в голове творилось, не знаю.

Фёдор невесело усмехнулся.

— Вы только подумайте: пятьдесят рублей. Всего пятьдесят рублей! С этого ведь всё началось. Я поспорил с ним из-за ружья, представляете? А потом несчастный случай на охоте…

— Да, точно, господа. О какой дуэли речь? Мы ведь на охоту ездили. Прошу не забываться, — напомнил я.

Беляев улыбнулся и покачал головой.

— Знавал я одного помещика, — продолжил Беляев. — Нанял людей избить соседа из-за лесного участка, а те перепутали его с братом. Брат остался калекой, а сам сосед потом не мог смотреть на него без стыда. И что вы думаете? Помещик откупился деньгами и продолжал очень гостеприимно принимать гостей.

— Вы сами его знали? — спросил Зубцов.

— Знал, конечно. Приятелем он мне не был, но пару раз доводилось сидеть с ним за одним столом. Весёлый был человек, всем нравился. Вот уж о ком я не подумал бы, что он способен на такое.

— По лицу ведь не догадаешься, — заметил Зубцов. — Кстати, Павел Петрович просил передать, что при первой возможности сам вас навестит. После Сестрорецка он видел, в каком вы были состоянии. А когда узнал о новом нападении… Господи, вы не представляете, что там было. Уж и плаху поминал, говорил, что, когда найдут виновных, одной каторгой они не отделаются.

— Да, понимаю, — сказал я. — Поблагодарите его за заботу.

— Непременно. И сообщу, что убедился в вашем здоровье лично.

За следующим блюдом Беляев опять нашёл повод придраться к вину, которое привёз Фёдор. Они спорили уже без раздражения, как старые знакомые и приятели.

— К слову о людях, которым пора прекращать ссориться, — сказал Беляев, осушив бокал. — Вы слышали, что испанцы совсем переметнулись к французам?

— Договор-то подписали ещё летом, — ответил Зубцов. — У нас теперь только и разговоров, что о британских кораблях в Средиземном море.

— А как им там быть? — оживился Беляев. — Испанские порты, их флот, французские гавани… Прежде англичане хотя бы знали, откуда ждать неприятностей. Теперь будут гоняться за чужими кораблями от Гибралтара до Леванта.

— Зато во Франции им не пришлось искать новых неприятностей, — сказал Фёдор. — Там их и так достаточно.

— И всё же англичане отправили к Директории человека договариваться о мире, — заметил майор. — Мальмсбери, кажется. Слышал об этом ещё перед отъездом.

— Мир? — Беляев поставил бокал. — Пока испанцы вооружаются против них?

— Британцы, как всегда, рассчитывают поссорить французов с их союзниками, — сказал я.

— Может быть. Только я не стал бы судить по одному посланнику, — возразил Зубцов. — Пока они разговаривают, корабли всё равно выходят в море.

Фёдор повернулся к Беляеву.

— Кстати, что с вашим сукном из Англии? Выходит, теперь придётся подождать?

Беляев усмехнулся.

— Фёдор, ну вам ли не знать? Купцы продолжают торговать даже тогда, когда монархи обещают друг другу погибель. Войны идут, а деньги зарабатываются. Вот доставить его будет, конечно, дороже, чем я рассчитывал. Страховщики уже уверяют меня, что любой тюк может закончить свои дни на дне моря. Они ужасно любят войны.

— А что вы скажете про пруссаков? — спросил Беляев. — Эти-то зачем стоят в стороне? Французы хозяйничают в Германии, а Фридрих Вильгельм бережёт своих солдат, словно они сделаны из стекла.

— Пруссия заключила мир, — сказал Зубцов. — И теперь старается не допустить войны на севере Германии. С французами они даже границу нейтральных земель согласовали.

— Прекрасный способ сохранить солдат, — сказал Фёдор. — Особенно если за тебя воюют соседи.

— Зато Пруссия не обязана каждый раз спрашивать Вену, куда ей вести полки, — ответил майор. — После польских дел у обоих дворов есть причины недолюбливать друг друга.

В Европе всё менялось быстрее, чем успевали скрепить печатями вчерашние соглашения. Считанные месяцы отделяли Пруссию от новых расчётов, Австрию от следующего похода. При каждом дворе находили достаточно причин считать собственные решения единственно разумными.

— Но австрийцам-то на Рейне удалось собраться, — сказал я. — Эрцгерцог Карл заставил Журдана отступить, за ним и Моро пришлось уходить из Германии. Ещё недавно все говорили, будто французов там уже ничто не остановит.

— С Карлом я бы не спешил спорить, — заметил Зубцов. — Он, по крайней мере, понимает, где у армии тыл. А французы разошлись по Германии и решили, что противник будет стоять на месте и смотреть, пока они занимаются своими делами.

— Вена, наверное, празднует, — сказал Фёдор.

— Вена празднует всякий раз, когда для этого находится повод, — ответил Беляев.

Я поймал себя на том, что уже не слушаю его. В голову пришла мысль, которую захотелось тут же обсудить. Вино уже давало о себе знать, и мне стало любопытно, что скажут остальные.

— Господа, а давайте на минуту представим одну вещь. Просто теоретически: англичане лишились своих земель и доходов в Индии. Что тогда будет с ними и с их войной против французов?

Беляев отпил из бокала и уставился на меня. Я посмотрел на Фёдора, который тоже не сводил с меня глаз. Зубцов сперва даже не понял, обращаюсь я к нему или продолжаю рассуждать вслух.

— А с чего вдруг они должны лишиться Индии? — спросил майор.

— Пока ни с чего. Я просто предложил представить.

— Удобное ты выбрал начало для рассуждений, Роман, — заметил Беляев. — Если завтра какой-нибудь раджа заберёт у них соседнюю деревню, никто, полагаю, не бросится искать мира с Францией.

— Они успели взять Бенгалию, укрепились в Мадрасе и Бомбее, но вокруг ещё достаточно государств, которые не считают себя британскими владениями. Лет через двадцать расстановка сил может оказаться совсем другой, — сказал я. — Только держатся англичане там на деньгах. Компания собирает налоги с индийских земель, содержит на них войска и покупает новые владения. А английский король может сколько угодно уверять, что всем этим занимаются почтенные частные люди. Что корона здесь ни при чём, чиновники не его, а Ост-Индская компания вообще самостоятельное государство. Все мы прекрасно понимаем, чего стоят такие уверения.

— И кто же отнимет у них эти владения? — спросил Зубцов. — Французы туда уж явно не доберутся. У нас на Кавказе своих проблем достаточно, чтобы трижды подумать, прежде чем посылать войска ещё дальше. Уж не знаю, кому вообще может прийти в голову подобная идея.

— А что, если не воевать с Персией до последнего города? — спросил я. — Предложить шаху после нынешней кампании мир и временный союз, который будет прежде всего выгоден нам и немного ему?

— Персидскому шаху, которому мы прямо сейчас мешаем вернуть Кавказ? — переспросил Зубцов. — Он, должно быть, сильно обрадуется.

Я помнил, что Ага-Мухаммеда убьют следующим летом. Его преемник будет занят собственной властью, а Заман-шаха тоже ждёт переворот.

— Роман, позволь уточнить: на Персии мы остановимся или собираемся покорить всё до Индийского океана? — спросил Беляев.

— В том-то и дело, что покорять всё не нужно. За Персией есть афганский шах. И знаете что? Поговаривают, он сам смотрит в сторону Индии. В Пенджабе у него свои интересы, а с англичанами ему явно не по пути. Уговорить его действовать вместе с нами было бы очень полезно. Можно, конечно, потратить годы на его покорение, но какой смысл?